Уильям Дюрант – Возрождение (страница 31)
III. ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
Теперь он правил более мягко, чем в молодости. Ему только-только исполнилось тридцать, но в теплице Ренессанса мужчины быстро взрослели. Он не был красив: крупный плоский нос нависал над верхней губой и выпирал наружу; цвет лица был смуглым; суровые брови и тяжелая челюсть скрывали гениальность духа, очарование вежливости, живость остроумия, поэтическую чувствительность ума. Высокий, широкоплечий и крепкий, он больше походил на атлета, чем на государственного деятеля; и действительно, его редко превосходили в физических играх. Он держал себя с умеренным достоинством, необходимым для его положения, а в частной жизни заставлял своих многочисленных друзей сразу же забывать о своей власти и богатстве. Как и его сын Лев X, он наслаждался тончайшим искусством и простейшими шутами. Он был юмористом с Пульчи, поэтом с Полицианом, ученым с Ландино, философом с Фичино, мистиком с Пико, эстетом с Боттичелли, музыкантом со Скварчалупи, весельчаком с самыми веселыми в фестивальное время. «Когда мой ум тревожат общественные дела, — писал он Фичино, — а уши оглушены криками буйных горожан, как мог бы я поддерживать такие споры, если бы не находил отдохновения в науке?» — под которой он подразумевал стремление к знаниям во всех их формах.4
Его мораль не была столь же образцовой, как ум. Как и многие его современники, он не позволял своей религиозной вере мешать ему наслаждаться жизнью. Он писал благочестивые гимны с очевидной искренностью, но без видимого сожаления переходил от них к стихам, воспевающим развратную любовь. Похоже, он редко испытывал угрызения совести, разве что по поводу упущенных удовольствий. Неохотно согласившись по политическим соображениям на жену, которую он скорее уважал, чем любил, он, по моде того времени, развлекался прелюбодеянием. Но одним из его отличий считалось то, что у него не было незаконнорожденных детей. До сих пор не утихают споры о его коммерческой морали. Никто не ставит под сомнение его либеральность; она была такой же щедрой, как у Козимо. Он никогда не успокаивался, пока не отплачивал за каждый дар еще большим даром; он финансировал дюжину религиозных начинаний, поддерживал бесчисленных художников, ученых и поэтов, а также ссужал огромные суммы государству. После заговора Пацци он обнаружил, что его государственные и частные расходы привели к тому, что его фирма оказалась не в состоянии выполнять свои обязательства; тогда покладистый Совет постановил выплатить его долги из государственной казны (1480). Неясно, было ли это справедливым возмещением за оказанные услуги и частные средства, потраченные на государственные цели,5 или же это была обычная растрата;6 Тот факт, что эта мера, хотя и была открыто известна, не повредила популярности Лоренцо, предполагает более мягкое толкование. Именно его либеральность, а также его богатство и роскошную свиту имели в виду люди, когда называли его Il Magnifico.
Его культурная деятельность была связана с пренебрежением к дальним делам его фирмы. Его агенты, пользуясь его озабоченностью, предавались экстравагантности и сутяжничеству. Он спас семейное состояние, постепенно выводя его из коммерции и вкладывая в городскую недвижимость и крупное сельское хозяйство; он с удовольствием лично следил за своими фермами и садами и разбирался в удобрениях не хуже, чем в философии. Научно обоснованное орошение и удобрение земель возле его вилл в Кареджи и Поджио-а-Кайано стали образцами сельскохозяйственной экономии.
При нем экономическая жизнь Флоренции процветала.7 Процентная ставка упала до пяти процентов, и коммерческие предприятия, легко финансируемые, процветали, пока к концу карьеры Лоренцо Англия не стала беспокойным конкурентом в экспортной торговле текстилем. Еще больше процветанию способствовала его политика мира и баланс сил, который он поддерживал в Италии в течение второго десятилетия своего правления. Флоренция вместе с другими итальянскими государствами изгнала турок из Италии; добившись этого, Лоренцо побудил Ферранте Неаполитанского и Галеаццо Сфорца Миланского подписать с Флоренцией союз для взаимной обороны; когда папа Иннокентий VIII присоединился к этой лиге, большинство мелких государств тоже присоединились к ней; Венеция держалась в стороне, но страх перед союзниками склонил ее к хорошему поведению; таким образом, с небольшими перерывами, мир в Италии сохранялся до самой смерти Лоренцо. Тем временем он проявил весь свой такт и влияние, чтобы защитить слабые государства от сильных, рассудить и примирить межгосударственные интересы и споры и пресечь все casus belli в зародыше.8 В это счастливое десятилетие (1480–90) Флоренция достигла апогея своей славы в политике, литературе и искусстве.
Внутри страны Лоренцо управлял через Консильо ди Сеттанта. По конституции 1480 года этот Совет семидесяти состоял из тридцати членов, выбранных синьорией того года, и сорока других, выбранных этими тридцатью. Членство было пожизненным, а вакансии заполнялись путем кооптации. При таком раскладе синьор и гонфалоньер имели полномочия только как исполнительные агенты Совета. Народные парламенты и выборы были отменены. Оппозиция была затруднена, так как Лоренцо использовал шпионов для ее выявления и имел средства для материальной поддержки своих противников. Старые группировки спали, преступность спрятала голову, порядок процветал, а свобода угасала. «У нас здесь, — писал современник, — нет ни грабежей, ни ночных волнений, ни убийств. Ночью или днем каждый человек может вести свои дела в полной безопасности».9 «Если Флоренция должна была иметь тирана, — сказал Гиччардини, — она никогда не могла найти лучшего или более восхитительного».10 Купцы предпочитали экономическое процветание политической свободе; пролетариат был занят масштабными общественными работами и прощал диктатуру до тех пор, пока Лоренцо снабжал его хлебом и играми. Турниры привлекали богачей, скачки будоражили буржуазию, а зрелища веселили народ.
В дни карнавалов у флорентийцев был обычай прогуливаться по улицам в страшных или страшных масках, распевая сатирические или эротические песни, и устраивать трионфи-парады разукрашенных и украшенных гирляндами плавучих средств, изображающих мифологических или исторических персонажей или события. Лоренцо нравился этот обычай, но не нравилась его склонность к беспорядку; он решил взять его под контроль, придав ему одобрение и порядок со стороны правительства; при его правлении представления стали самой популярной чертой флорентийской жизни. Он привлек ведущих художников для разработки и росписи колесниц, знамен и костюмов; он и его друзья сочиняли тексты песен, которые пелись из карет, и эти песни отражали моральную раскованность карнавала. Самым известным из представлений Лоренцо был «Триумф Вакха», когда процессия плавучих средств, несущих прекрасных девиц, и кавалькада богато одетых юношей на резвых конях переправлялись через Понте Веккьо на просторную площадь перед собором, а голоса в полифонической гармонии, под аккомпанемент цимбал и лютни, пели поэму, сочиненную самим Лоренцо и едва ставшую соборной:
Подобные поэмы и зрелища придают бледный оттенок обвинению в том, что Лоренцо развратил флорентийскую молодежь. Вероятно, она была бы «развращена» и без него; нравы в Венеции, Ферраре и Милане были не лучше, чем во Флоренции; во Флоренции при банкирах Медичи они были лучше, чем позднее в Риме при папах Медичи.
Эстетические чувства Лоренцо были слишком острыми для его морали. Поэзия была одним из его главных занятий, и его сочинения соперничали с лучшими произведениями своего времени. В то время как его единственный начальник, Полициан, все еще колебался между латынью и итальянским, стихи Лоренцо восстановили литературное первенство, установленное Данте и низвергнутое гуманистами. Он предпочитал сонеты Петрарки любовной поэзии латинских классиков, хотя легко читал их в оригинале; и не раз сам сочинял сонеты, которые могли бы украсить «Канцоньере» Петрарки. Но он не относился к поэтической любви слишком серьезно. С большей искренностью он писал о сельских пейзажах, которые давали нагрузку его конечностям и покой его разуму; его лучшие стихи воспевают леса и ручьи, деревья и цветы, стада и пастухов сельской местности. Иногда он писал юмористические пьесы в terza rima, которые поднимали простой язык крестьянства в энергичный стих; иногда он сочинял сатирические фарсы раблезианской свободы; затем, опять же, религиозную пьесу для своих детей и несколько гимнов, в которых то тут, то там проскальзывают нотки честного благочестия. Но самыми характерными его стихами были «Карнавальные песни» (Canti carnascialeschi- Carnival Songs), написанные для исполнения в праздничное время и настроение, и выражающие законность удовольствий и неучтивость девичьего благоразумия. Ничто не может лучше проиллюстрировать нравы и манеры, сложность и разнообразие итальянского Ренессанса, чем изображение его главного героя, управляющего государством, распоряжающегося состоянием, сражающегося на турнирах, пишущего прекрасные стихи, поддерживающего художников и писателей разборчивым меценатством, непринужденно общающегося с учеными и философами, крестьянами и шутами, участвующего в балаганах, поющего бравурные песни, сочиняющего нежные гимны, играющего с любовницами, породившего Папу Римского и почитаемого во всей Европе как величайший и благороднейший итальянец своего времени.