Уильям Дюрант – Возрождение (страница 33)
Это кульминационный дар Бога, это высшее и чудесное счастье человека… что он может быть тем, кем хочет быть. Животные с момента своего рождения несут в себе от тел своих матерей все, что им суждено иметь или быть; высшие духи [ангелы] с самого начала являются тем, чем они будут всегда. Но Бог-Отец с самого рождения наделил человека семенами всех возможностей и всех жизней.18
Никто не захотел принять многогранный вызов Пико, но папа Иннокентий VIII осудил три предложения как еретические. Поскольку они составляли столь малую долю от общего числа, Пико мог рассчитывать на пощаду, и действительно, Иннокентий не стал настаивать на своем. Но Пико опубликовал осторожное опровержение и уехал в Париж, где университет предложил ему защиту. В 1493 году Александр VI с присущим ему великодушием уведомил Пико, что все прощено. Вернувшись во Флоренцию, Пико стал набожным последователем Савонаролы, отказался от стремления к всезнанию, сжег свои пять томов любовной поэзии, отдал свое состояние на обеспечение брачного приданого для бедных девушек, а сам принял полумонашеский образ жизни. Он подумывал о вступлении в доминиканский орден, но умер, так и не успев принять решение, будучи еще тридцатиоднолетним юношей. Его влияние сохранилось на всю его короткую карьеру и вдохновило Рейхлина продолжить в Германии изучение иврита, которое было одной из страстей жизни Пико.
Полициан, который щедро восхищался Пико и исправлял его стихи с самыми любезными извинениями, был человеком менее метеоритной привлекательности, но более глубокого проникновения и более значительных свершений. Анджелус Бассус, как он первоначально называл себя — Анджело Амброгини, как его называли некоторые, — получил свое более известное имя от Монте Полициано, во флорентийской глубинке. Приехав во Флоренцию, он изучал латынь у Кристофоро Ландино, греческий у Андроника Салоникского, платонизм у Фичино и аристотелевскую философию у Аргиропулоса. В шестнадцать лет он начал переводить Гомера на латынь, настолько идиоматичную и энергичную, что она казалась продуктом по меньшей мере Серебряного века римской поэзии. Закончив первые две книги, он отправил их Лоренцо. Этот князь-меценат, внимательный к любому совершенству, поощрил его к продолжению работы, взял его в свой дом в качестве воспитателя своего сына Пьеро и обеспечил все его нужды. Освободившись от нужды, Полициан редактировал древние тексты — в том числе «Пандекты» Юстиниана — с ученостью и рассудительностью, заслужившими всеобщее одобрение. Когда Ландино опубликовал издание Горация, Полициан предварил его одой, сравнимой по латинскому языку, фразеологии и сложному стихосложению со стихами самого Горация. Его лекции по классической литературе посещали Медичи, Пико делла Мирандола и иностранные студенты — Рейхлин, Гроцин, Линакр и другие, — которые слышали за Альпами эхо его славы ученого, поэта и оратора на трех языках. Нередко он предварял лекцию обширной латинской поэмой, написанной специально для этого случая; одно из таких произведений, написанное звучным гекзаметром, было не чем иным, как историей поэзии от Гомера до Боккаччо. Эта и другие поэмы, опубликованные Полицианом под названием «Sylvae», открыли латинский стиль, столь легкий и беглый, столь яркий по образности, что гуманисты прославили его как своего мастера, несмотря на его молодость, и радовались, что благородный язык, который они стремились восстановить, был научен жить заново.
Став почти латинским классиком, Полициан с плодотворной легкостью создал череду итальянских стихотворений, не имеющих себе равных между Петраркой и Ариосто. Когда брат Лоренцо Джулиано выиграл поединок в 1475 году, Полициан описал La giostra in ottava rima с мелодичной элегантностью; а в La bella Simonetta он воспел аристократическую красоту возлюбленной Джулиано с таким красноречием и изяществом, что итальянская любовная поэзия приобрела после этого новую изысканность дикции и чувства. Джулиано рассказывает, как, отправившись на охоту, он наткнулся на Симонетту и других девушек, танцующих в поле.
Для своей любовницы, Ипполиты Леонсины, Полициан сочинил любовные песни изысканной грации и нежности; переполненный рифмами, он создал похожие тексты, которые использовались его друзьями в качестве талисманов для изгнания скромности. Он изучил баллады крестьянства и переделал их в законченную литературную форму; в таком виде они вновь обрели популярность, и их отголоски до сих пор звучат в Тоскане. В «Милой брюнетке» он описывает деревенскую красавицу, омывающую лицо и грудь в фонтане и увенчивающую волосы цветами: «Грудь ее была как майская роза, губы — как земляника»; это заезженная тема, которая никогда не надоедает. Пытаясь воссоздать тот союз драмы, поэзии, музыки и песни, который был достигнут в Дионисийском театре греков, Полициан за два дня сочинил небольшую лирическую драму из 434 строк, которая была исполнена для кардинала Франческо Гонзага в Мантуе (1472). Она называлась La favola di Orfeo — «Басня об Орфее» — и рассказывала о том, как жена Орфея Эвридика умерла от укуса змеи, убегая от влюбленного пастуха; как покинутый Орфей спустился в Аид и так очаровал Плутона своей лирой, что владыка подземного мира вернул ему Эвридику с условием, что он не должен смотреть на нее, пока не выйдет из Аида. Он провел ее всего несколько шагов, когда в экстазе своей любви повернулся, чтобы взглянуть на нее; тогда она была унесена обратно в Аид, а ему было запрещено следовать за ней. В безумной реакции Орфей стал женоненавистником и посоветовал мужчинам игнорировать женщин и удовлетворять себя с мальчиками по примеру насытившегося Зевса с Ганимедом. Лесные менады, разъяренные его презрением к женщинам, избили его до полусмерти, покрыли пламенем, разорвали на части и мелодично радовались своей мести. Музыка, сопровождавшая эти строки, утеряна, но мы можем смело причислить «Орфея» к предвестникам итальянской оперы.
Полициану не удалось стать великим поэтом, потому что он избежал ловушек страсти и никогда не погружался в глубины жизни и любви; он всегда очарователен, но никогда не глубок. Его любовь к Лоренцо была самым сильным чувством, которое он знал. Он был на стороне своего покровителя, когда Джулиано был убит в соборе; он спас Лоренцо, захлопнув и задвинув двери ризницы перед лицом заговорщиков. Когда Лоренцо вернулся из опасного путешествия в Неаполь, Полициан встретил его стихами, почти скандально ласковыми. Когда Лоренцо скончался, Полициан безутешно оплакивал его, а затем постепенно угас. Он умер через два года, как и Пико, в роковом 1494 году, когда французы открыли Италию.
Лоренцо не стал бы полноценным человеком, если бы не любил юмор в своей философии, сомнения в своей вере, свободу в своей любви. Как его сын приветствовал шутов и улыбался рискованным комедиям при папском дворе, так и принц-банкир Флоренции приглашал к себе в друзья и за свой стол Луиджи Пульчи и наслаждался грубой сатирой Morgante maggiore. Эта знаменитая поэма, которой так восхищался Байрон, читалась вслух, канто за канто, Лоренцо и его домашним гостям. Луиджи был человеком сильного и несдержанного остроумия, который привел в смятение дворец и нацию, применив язык, идиомы и взгляды буржуазии к рыцарским романам. Легенды о приключениях Карла Великого во Франции, Испании и Палестине попали в Италию в XII веке или раньше, и распространялись по полуострову менестрелями и импровизаторами к удовольствию всех сословий. Но в обычном мужчине всегда присутствовал грубый и похотливый самоистязающий реализм, сопровождающий и сдерживающий романтический дух, который придают литературе и искусству женщины и юноши. Пульчи объединил все эти качества и сложил из народных легенд, из рукописей Лаврентьевской библиотеки и из разговоров за столом Лоренцо эпос, который смеется над великанами, демонами и битвами рыцарских сказаний и повествует, иногда серьезно, иногда насмешливо, о приключениях христианского рыцаря Орландо и сарацинского великана, который дал поэме половину ее названия.*
Напав на Орландо, Морганте спасается, объявив о своем внезапном обращении в христианство. Орландо учит его богословию, объясняет, что два его брата, только что убитые, теперь находятся в аду как неверные, обещает ему рай, если он станет добрым христианином, но предупреждает, что на небесах он должен будет без жалости смотреть на своих горящих родственников. «Доктора нашей церкви, — говорит христианский рыцарь, — сходятся во мнении, что если бы прославленные на небесах люди жалели своих несчастных родственников, которые лежат в таком ужасном смятении в аду, то их блаженство сошло бы на нет». Морганта это не беспокоит. «Вы увидите, — уверяет он Орландо, — скорблю ли я о своих братьях, подчиняюсь ли воле Божьей и веду ли себя как ангел… Я отрублю руки своим братьям и отнесу их этим святым монахам, чтобы они были уверены, что их враги мертвы».