Уильям Дюрант – Возрождение (страница 15)

Мы, привыкшие к колоссальным цифрам, можем представить, сколько денег требовалось для содержания этого сложного административного учреждения и его окружения. Несколько источников дохода были почти иссякли: Италия, покинутая папством, почти ничего не присылала; Германия, враждовавшая с Иоанном XXII, посылала половину своей обычной дани; Франция, державшая Церковь почти в своей власти, присваивала для светских целей большую часть французских церковных доходов и брала у папства большие займы для финансирования Столетней войны; Англия строго ограничивала поступление денег в Церковь, которая фактически была союзницей Франции. Чтобы справиться со сложившейся ситуацией, авиньонские папы были вынуждены осваивать каждую кроху доходов. Каждый епископ или аббат, назначенный папой или светским князем, передавал в курию в качестве инаугурационного взноса треть своего предполагаемого дохода за год и выплачивал изнурительные вознаграждения многочисленным посредникам, которые поддерживали его выдвижение. Если он становился архиепископом, то должен был заплатить значительную сумму за архиепископский паллиум — круглую ленту из белой шерсти, надеваемую поверх мантии в качестве знака отличия его должности. Когда избирался новый понтифик, каждый церковный бенефиций или должность посылали ему весь свой доход за год (аннаты), а затем десятую часть своего дохода за каждый год; время от времени ожидались дополнительные добровольные взносы. После смерти любого кардинала, архиепископа, епископа или аббата его личные вещи и имущество переходили к папству. В промежутке между смертью и назначением нового ставленника папы получали доходы и оплачивали расходы бенефиция; их обвиняли в намеренном увеличении этого промежутка. Каждый церковный ставленник нес ответственность за долги, не выплаченные его предшественниками. Поскольку епископы и аббаты во многих случаях были феодальными владельцами владений, полученных в удел от короля, они должны были платить ему дань и обеспечивать его солдатами, так что многим было трудно выполнять свои церковные и светские обязательства; а поскольку папские поборы были более суровыми, чем государственные, мы видим, что иерархия иногда поддерживала короля против папы. Авиньонские понтифики почти полностью игнорировали древние права соборных глав или монашеских советов выбирать епископов или аббатов; и эти обойденные коллаторы присоединились к накапливающемуся недовольству. Дела, рассматриваемые в папской судебной системе, обычно требовали дорогостоящей помощи адвокатов, которые должны были платить ежегодную пошлину за лицензию на ведение дел в папских судах. За каждое решение или услугу, полученную от курии, полагался подарок в знак благодарности; даже разрешение на рукоположение приходилось покупать. Светские правительства Европы с трепетом и яростью взирали на фискальный механизм пап.7

Протесты раздавались со всех сторон, и не в последнюю очередь со стороны самих церковников. Испанский прелат Альваро Пелайо, хотя и был глубоко лоялен папству, написал книгу «О плаче Церкви», в которой оплакивал, что «всякий раз, когда я входил в покои экклезиастов папского двора, я находил маклеров и духовенство занятыми взвешиванием и пересчетом денег, которые лежали перед ними грудами….. Волки управляют Церковью и питаются кровью» христианской паствы.8 Кардинал Наполеоне Орсини с тревогой обнаружил, что при Клименте V почти все епископства Италии стали предметом бартера или семейных интриг. Эдуард III Английский, сам искушенный в налогообложении, напомнил Клименту VI, что «преемнику апостолов было поручено вести овец Господних на пастбище, а не обманывать их».9 И английский парламент принял несколько законов, чтобы ограничить налоговую власть папы в Британии. В Германии папских сборщиков выслеживали, сажали в тюрьмы, калечили, а в некоторых случаях душили. В 1372 году духовенство Кельна, Бонна, Ксантена и Майнца связало себя клятвой не платить десятину, которую требовал Григорий XI. Во Франции в результате трагического сочетания войны, Черной смерти, грабежей разбойников и поборов папских сборщиков были разорены многие приходы; многие пасторы отказались от своих приходов.

На такие жалобы папы отвечали, что церковное управление требует всех этих средств, что неподкупных агентов трудно найти, и что они сами находятся в море проблем. Вероятно, под давлением Климент VI одолжил Филиппу VI Французскому 592 000 золотых флоринов (14 800 000 долларов), а королю Иоанну II — еще 3 517 000 (87 925 000 долларов).10 Большие расходы потребовались для отвоевания утраченных папских государств в Италии. Несмотря на все налоги, папы страдали от огромных дефицитов. Иоанн XXII спас папскую казну, внеся в нее 440 000 флоринов из своих личных средств; Иннокентий VI продал свои серебряные тарелки, драгоценности и произведения искусства; Урбан V был вынужден занять 30 000 флоринов у своих кардиналов; Григорий XI после смерти задолжал 120 000 франков.

Критики утверждали, что дефицит был вызван не законными расходами, а мирской роскошью папского двора и его прихлебателей. Климент VI был окружен родственниками мужского и женского пола, одетыми в драгоценные вещи и меха; рыцарями, оруженосцами, сержантами, капелланами, ашерами, камергерами, музыкантами, поэтами, художниками, врачами, учеными, портными, философами и поварами, которым завидовали короли — всего около четырехсот человек, которых кормил, одевал, поселял и жаловал любящий роскошь папа, никогда не знавший цены деньгам. Климент думал о себе как о правителе, который должен благоговеть перед своими подданными и производить впечатление на послов «показным потреблением» по обычаю королей. Кардиналы, как королевский совет государства и князья Церкви, тоже должны были содержать заведения, подобающие их достоинству и власти; их свиты, экипировка, банкеты были предметом разговоров в городе. Пожалуй, перестарались кардинал Бернар Гарвский, который нанял пятьдесят одно жилище для размещения своих приближенных, и кардинал Петр Баньякский, пять из десяти конюшен которого с комфортом и стилем содержали тридцать девять лошадей. Даже епископы не отставали и, несмотря на уговоры провинциальных синодов, содержали богатые заведения с шутами, соколами и собаками.

В Авиньоне теперь царили нравы и манеры королевских дворов. Вредность там была печально известна. Гийом Дюран, епископ Менде, доложил об этом совету Вьенна:

Вся Церковь могла бы быть реформирована, если бы Римская Церковь начала с устранения из себя дурных примеров… которыми скандализируют людей, и весь народ, как бы, заражен….. Ибо во всех землях… святая Церковь Божия, и особенно святейшая Церковь Рима, пользуется дурной славой; и все кричат и распространяют по всему миру, что в ее лоне все люди, от величайших до самых малых, устремили свои сердца к любостяжанию….. То, что весь христианский народ берет с духовенства пагубные примеры чревоугодия, ясно и несомненно, поскольку упомянутое духовенство пирует роскошнее и пышнее, и с большим количеством блюд, чем князья и короли.11

А Петрарка, мастер слова, исчерпал свой словарный запас язвительных слов, чтобы заклеймить Авиньон как нечестивый Вавилон, ад на земле, раковина порока, сточная канава мира. В нем нет ни веры, ни милосердия, ни религии, ни страха Божьего….. Вся грязь и нечестие мира собрались здесь….. Старики горячо и с головой бросаются в объятия Венеры; забыв свой возраст, достоинство и силы, они бросаются во всякий стыд, как будто вся их слава заключалась не в кресте Христа, а в пиршествах, пьянстве и безбрачии….. Блуд, кровосмешение, изнасилование, прелюбодеяние — вот развратные удовольствия понтификальных игр.12

Такое свидетельство очевидца, никогда не отклонявшегося от ортодоксальности, нельзя полностью игнорировать, но оно имеет оттенок преувеличения и личной неприязни. Следует сделать некоторую скидку на то, что это крик человека, который ненавидел Авиньон за то, что тот отнял папство у Италии; который выпрашивал милости у авиньонских пап, получал их много и просил еще; который согласился жить с убийцей и антипапой Висконти и имел двух собственных бастардов. Нравы в Риме, куда Петрарка уговаривал пап вернуться, были тогда не лучше, чем в Авиньоне, разве что бедность способствовала целомудрию. Святая Екатерина Сиенская не так ярко, как поэт, описывала Авиньон, но она рассказывала Григорию XI, что при папском дворе «в ее ноздри ударяли адские запахи».13

Среди морального разложения было немало прелатов, которые были достойны своего призвания и предпочитали мораль Христа морали своего времени. Если вспомнить, что из семи авиньонских пап только один вел жизнь, полную мирских удовольствий, а другой, Иоанн XXII, хоть и был хищным и суровым, придерживался аскетической строгости, еще один, Григорий XI, хоть и был беспощаден на войне, в мире был человеком образцовой морали и благочестия, а трое — Бенедикт XII, Иннокентий VI и Урбан V — были людьми почти святой жизни, мы не можем считать пап ответственными за все пороки, которые собрались в папском Авиньоне. Причиной было богатство, которое приводило к подобным результатам и в другие времена — в Риме Нерона, Риме Льва X, Париже Людовика XIV, Нью-Йорке и Чикаго наших дней. И как в этих последних городах мы видим, что подавляющее большинство мужчин и женщин ведут достойный образ жизни или занимаются своими пороками скромно, так мы можем предположить, что даже в Авиньоне развратник и куртизанка, обжора и вор, продажный адвокат и нечестный судья, мирской кардинал и неверный священник были исключениями, выделявшимися ярче, чем в других местах, потому что были замечены, а иногда и потворствованы апостольским престолом.