Уильям Дюрант – Возрождение (страница 17)
Тем временем папа отправил в Италию отряд «диких бретонских наемников» под командованием «свирепого кардинала-легата Роберта Женевского».22 Роберт вел войну с невероятным варварством. Взяв Чезену с обещанием амнистии, он предал мечу всех мужчин, женщин и детей.23 Джон Хоквуд, возглавляя своих наемников на службе Церкви, зарубил 4000 человек в Фаэнце по подозрению в том, что город намеревался присоединиться к восстанию. Святая Екатерина Сиенская была потрясена этими жестокостями, взаимными конфискациями, прекращением религиозных служб на большей части территории Италии. Она написала Григорию:
Вы действительно обязаны отвоевать территорию, которую потеряла Церковь; но еще больше вы обязаны отвоевать всех агнцев, которые являются настоящим сокровищем Церкви и потеря которых приведет к ее настоящему обнищанию….. Вы должны поражать людей оружием добра, любви и мира, и тогда вы добьетесь большего, чем оружием войны. Когда я спрашиваю у Бога, что лучше для вашего спасения, для восстановления Церкви и для всего мира, нет другого ответа, кроме слова Мир! Мир! Ради любви к распятому Спасителю — мир!24
Флоренция пригласила ее быть одним из своих посланников к Григорию; она поехала и воспользовалась случаем, чтобы осудить нравы Авиньона; она была настолько откровенна, что многие требовали ее ареста, но Григорий защитил ее. Миссия не принесла немедленных результатов. Но когда до него дошли слухи, что если он не прибудет в ближайшее время, Рим присоединится к восстанию, Григорий — возможно, также движимый мольбами Екатерины — отправился из Марселя и достиг Рима 17 января 1377 года. Его не встретили единодушно; призыв Флоренции всколыхнул в вырождающемся городе старые республиканские воспоминания, и Григория предупредили, что его жизнь в древней столице христианства небезопасна. В мае он удалился в Ананьи.
И вот, словно уступив наконец Екатерине, он перешел от войны к дипломатии. Его агенты призывали население городов, жаждавших мира с церковью, свергнуть свои мятежные правительства; всем городам, вернувшимся в его лояльность, он обещал самоуправление под управлением папского викария по их собственному выбору. Город за городом принимал эти условия. В 1377 году Флоренция договорилась с Григорием о том, чтобы Бернабо Висконти стал арбитром в их споре. Бернабо, убедив Папу отдать ему половину любого штрафа, который он мог бы наложить на Флоренцию, обязал город выплатить Святому Престолу компенсацию в размере 800 000 флоринов (20 000 000 долларов). Брошенная своими союзниками, Флоренция гневно подчинилась, но папа Урбан VI снизил сумму штрафа до 250 000 флоринов.
Григорий не дожил до своей победы. 7 ноября 1377 года он вернулся в Рим. Он был инвалидом еще в Авиньоне и плохо перенес зиму в центральной Италии. Он чувствовал приближение смерти и боялся, что конфликт между Францией и Италией за обладание папством разорвет Церковь на части. 19 марта 1378 года он распорядился о скорейшем избрании своего преемника. Восемь дней спустя он умер, тоскуя по прекрасной Франции.25
III. ХРИСТИАНСКАЯ ЖИЗНЬ: 1300–1424 ГГ
Отложив до следующей главы рассмотрение веры народа и нравов духовенства, отметим две контрастные черты христианской жизни в Италии XIV века: инквизицию и святых. Справедливость требует помнить, что подавляющее большинство христиан верило в то, что Церковь была учреждена и ее основные доктрины были заложены Сыном Божьим; следовательно, какими бы ни были недостатки ее человеческого персонала, любое активное движение по ее свержению было восстанием против божественной власти, а также изменой светскому государству, моральной опорой которого являлась Церковь. Только с учетом этой мысли мы можем понять, с какой яростью церковь и миряне объединились в подавлении ереси, проповедуемой (ок. 1303 г.) Дольчино из Новары и его очаровательной сестрой Маргаритой.
Как и Иоахим Флорский, Дольчино делил историю на периоды, из которых третий, от папы Сильвестра I (314–35) до 1280 года, видел постепенное разложение Церкви через мирское богатство; со времен Сильвестра (говорит Дольчино) все папы, кроме Целестина V, были неверны Христу; Бенедикт, Франциск и Доминик благородно пытались вернуть Церковь от мамоны к Богу, но потерпели неудачу; и теперь, при Бонифации VIII и Клименте V, папство превратилось в блудницу из Апокалипсиса. Дольчино стал главой нового братства, «Пармских апостольских братьев», которые отвергли власть пап и унаследовали множество доктрин от патаринов, вальденсов и духовных францисканцев. Они исповедовали абсолютное целомудрие, но каждый мужчина среди них жил с женщиной, которую называл своей сестрой. Климент V приказал инквизиции допросить их; они отказались предстать перед трибуналом; вместо этого они вооружились и заняли позиции у подножия Пьемонтских Альп. Инквизиторы повели против них войско; произошли кровопролитные сражения; братья отступили в горные перевалы, где их блокировали и морили голодом; они питались крысами, собаками, зайцами, травой; наконец их горную твердыню взяли штурмом, тысяча человек пала в бою, тысячи были сожжены до смерти (1304). Когда Маргериту вели на костер, она, несмотря на истощение, была еще так красива, что знатные люди предложили ей выйти замуж, если она откажется от своей ереси; она отказалась и была медленно сожжена. Дольчино и его соратник Лонгино были отведены для особого обращения. Их посадили на телегу и провезли по Верчелли; во время этой процессии раскаленными щипцами с них по кусочку срывали плоть, отрывали конечности и гениталии; наконец, им позволили умереть.26
Приятно переключиться с такого варварства на продолжающуюся эффективность христианства в деле вдохновения мужчин и женщин на святость. В том же столетии, что и Авиньон, в котором происходили бедствия и развращение, появились такие миссионеры, как Джованни да Монте Корвино и Одерик из Порденоне, которые пытались обратить индусов и китайцев; но китайцы, по словам францисканского хрониста, придерживались «заблуждения, что любой человек может спастись в своей собственной секте».27 Невольно эти миссионеры внесли вклад не столько в религию, сколько в географическую науку.
Святая Екатерина Сиенская родилась, жила и умерла в скромной комнате, которую до сих пор показывают посетителям. С этого пятачка земли она помогла сдвинуть с места папство и возродить в народе Италии благочестие, которое пережило и Ринашиту, и Рисорджименто. В пятнадцать лет она вступила в Орден Покаяния Святого Доминика; это была «третичная» организация, состоявшая не из монахов или монахинь, а из мужчин и женщин, ведущих светский образ жизни, но посвятивших себя, насколько это возможно, делам религии и благотворительности. Екатерина жила с родителями, но превратила свою комнату почти в якорную келью. потеряла себя в молитве и мистическом созерцании и почти не выходила из дома, разве что в церковь. Родители были обеспокоены ее увлеченностью религией и опасались за ее здоровье. Они возложили на нее самую тяжелую работу по дому, которую она выполняла безропотно. «Я выделила в своем сердце уголок для Иисуса», — говорила она,28 и сохраняла детскую безмятежность. Все радости, сомнения и экстазы, которые другие девушки могли бы получить от «профанной» любви, Кэтрин искала и находила в преданности Христу. В нарастающей интенсивности этих уединенных размышлений она думала и говорила о Христе как о своем небесном возлюбленном, обменивалась с Ним сердцами, видела себя в видении замужем за Ним; и, подобно святому Франциску, она так долго размышляла о пяти ранах Распятого, что ей казалось, что она чувствует их на своих собственных руках, ногах и боку. Все искушения плоти она отвергала как козни сатаны, стремящегося отвлечь ее от единственной любви.
После трех лет почти уединенного благочестия она почувствовала, что может смело вступить в жизнь города. Как она посвятила свою женскую силу Христу, так она посвятила свою материнскую нежность больным и нуждающимся Сиены; она до последнего момента оставалась с жертвами чумы и стояла в духовном утешении рядом с осужденными преступниками до самого часа их казни.29 Когда ее родители умерли и оставили ей скромное состояние, она раздала его бедным. Хотя она была обезображена оспой, ее лицо было благословением для всех, кто ее видел. Юноши по ее слову отказывались от привычных богохульств, а люди постарше с тающим скептицизмом внимали ее простой и доверительной философии. Она считала, что все беды человеческой жизни — результат человеческой злобы; но все грехи человечества будут поглощены и потеряны в океане Божьей любви; и все беды мира будут излечены, если людей удастся убедить исповедовать христианскую любовь. Многие поверили ей; Монтепульчано просил ее приехать и примирить враждующие семьи; Пиза и Лукка обращались к ней за советом; Флоренция пригласила ее присоединиться к посольству в Авиньон. Постепенно она втянулась в мир.
Она была в ужасе от того, что увидела в Италии и Франции: Рим, грязный и опустевший; Италию, отделившуюся от Церкви, которая дезертировала во Францию; духовенство, чья мирская жизнь лишила уважения мирян; Францию, уже наполовину разрушенную войной. Уверенная в своей божественной миссии, она в лицо обличала прелатов и понтификов и говорила им, что только возвращение в Рим и к приличиям может спасти Церковь. Сама не умея писать, она, девушка двадцати шести лет, диктовала суровые, но любящие письма на своем простом и мелодичном итальянском языке папам, князьям и государственным деятелям; и почти на каждой странице появлялось пророческое слово Riformazione.30 Ей не удалось с государственными деятелями, но она преуспела с народом. Она радовалась приходу в Рим Урбана V, оплакивала его отъезд, снова жила при появлении Григория XI; она давала хорошие советы Урбану VI, но была потрясена его жестокостью; а когда папский раскол разорвал христианство на две части, она оказалась в числе первых жертв этого невероятного конфликта. Она свела свои трапезы к одному лишь глотку пищи; по легенде, она дошла до такой степени аскетизма, что единственной пищей для нее была освященная облатка, которую она принимала во время причастия. Она потеряла всякую способность сопротивляться болезням; раскол сломил ее волю к жизни, и через два года после его начала она скончалась в возрасте тридцати трех лет (1380). По сей день она является силой добра в Италии, которую она любила только рядом с Христом и Церковью.