Уильям Блэтти – Изгоняющий дьявола. Знамение. Дэмьен (страница 84)

— Его матерью, сэр... была самка шакала! — Священ­ник застонал.—Он родился от шакала. Я сам это видел!

Послышался треск, и дверь распахнулась. В кабинет вор­вался солдат, за ним помощники Торна и секретарь. Торн си­дел, не шевелясь, мертвенно-бледный. По лицу священника катились слезы.

— Здесь что-нибудь произошло, сэр? —спросил солдат.

— У вас был странный голос,—добавила секретарь.—А дверь оказалась запертой.

— Я хочу, чтобы этого человека выпроводили отсюда,— сказал Торн.—А если он когда-нибудь снова появится... поса­дите его в тюрьму.

Никто не шевельнулся. Солдат не знал, что ему делать со священником. Тассоне медленно повернулся и пошел к две­ри. Здесь он оглянулся на Торна.

— Уверуйте в Христа. Каждый день пейте кровь Христо­ву,—грустно прошептал он и вышел.

— Что он хотел? — спросил один из помощников.

— Не знаю,—тихо ответил Торн, глядя вслед священни­ку.—Он сумасшедший.

На улице рядом с посольством Габер Дженнингс присло­нился к автомобилю и проверил запасной фотоаппарат, отло­жив разбитый в сторону. Он увидел, как солдат сопровожда­ет священника из посольства, и сделал пару снимков. Солдат заметил Дженнингса и подошел поближе, недовольно глядя на него.

— Вам не достаточно хлопот с этой штукой? — спросил он, указывая на аппарат.

— Хлопот? Их никогда не бывает достаточно,—улыбнул­ся Дженнингс, еще раз сфотографировав маленького священ­ника, прежде чем тот исчез вдали...

Поздно вечером Дженнингс сидел в своей темной ком­натке и разглядывал фотографии. Чтобы убедиться в исправ­ности запасной камеры, он сделал тридцать шесть снимков с разной диафрагмой и выдержкой, и три из них вышли неудачными. Это был тот же дефект, что и несколько месяцев назад, когда он снимал няню на дне рождения в поместье Торнов. Теперь нечто похожее было на снимках со священ­ником. Опять создавалось впечатление, что была испорчена эмульсия, но теперь это было не на одном снимке. Брак заде­вал два негатива, потом шли два хороших кадра, потом опять точно такой же брак. Самым поразительным, однако, было то, что брак, казалось, преследовал определенного человека: странное мутное пятно зависло над головой священника.

Дженнингс вынул из проявителя пять фотографий и при­нялся рассматривать их вблизи. Два снимка священника с солдатом, два снимка солдата крупным планом и еще один, с удаляющимся священником. На последнем снимке пятно стало меньше, в соответствии с размерами самого священни­ка. Как и раньше, этот брак напоминал какое-то свечение, но в отличие от пятна на снимке с няней оно было продолгова­той формы и зависло над священником. Пятно походило на призрачное копье, готовое вот-вот пригвоздить священника к земле.

Дженнингс достал опиум и погрузился в размышления. В свое время он вычитал, что эмульсия фотопленки очень чувствительна к сильному теплу, так же, как и к свету.

— Возможно, тепло, которое вырабатывается при чрез­мерном волнении, прорывается через человеческое тело, и его можно заснять на пленку рядом с человеком, находя­щимся'в состоянии сильного стресса.

Все это взволновало Дженнингса, и он стал рыться в справочниках, отыскивая самый чувствительный в мире об­разец фотопленки — номер Три-Х-600. Пленку начали выпу­скать только недавно. Чувствительность ее была настолько высока, что позволяла запечатлеть предметы, освещенные пламенем свечи. Видимо, она была также чувствительна к теплу.

На следующее утро Дженнингс купил двадцать четыре кассеты пленки Три-Х-600 и набор сопутствующих фильтров, чтобы испытать пленку на улице. Фильтры будут закрывать часть света, но пропускать при этом тепло, и он таким обра­зом скорее обнаружит то, что ищет. Ему надо было найти людей в состоянии сильного стресса, поэтому он направился в больницу и скрытой камерой снимал обреченных на смерть больных. Результаты разочаровали его —из десяти использо­ванных пленок ни на одном кадре не появилось пятна. Теперь стало ясно: что бы ни означали эти пятна, они не связа­ны с предчувствием смерти.

Результаты этой съемки несколько разрушили теорию Дженнингса, но он не упал духом, интуитивно чувствуя, что находится на верном пути. Вернувшись в свою темную ком­нату, он отпечатал еще несколько снимков с няней и священ­ником на разной фотобумаге и исследовал каждое зерно этих отпечатков. При большом увеличении было очевидно, что там на самом деле присутствовало нечто. Это было неза­метно невооруженным взглядом, но нитрат среагировал.

Всю последующую неделю мысли и время Дженнингса были заняты этим таинственным явлением. А потом он ре­шил еще раз выйти на Торна.

Торн выступал на территории местного университета, на деловых завтраках, даже на фабриках, и все могли прийти послушать его. Посол был очень красноречив, говорил страстно и неизменно овладевал аудиторией, где бы ни вы­ступал.

— У нас так много разделений! — выкрикивал по­сол.—Старые и молодые, богатые и бедные... но самое глав­ное деление — на тех, кто имеет возможность, и на тех, у ко­го ее нет! Демократия — это равные возможности! А без рав­ных возможностей слово «демократия» превращается в ложь!

Торн отвечал на вопросы и контактировал с публикой во время таких выступлений, но самым ценным являлось то, что он мог заставить людей поверить.

Эта страстность, на которую так охотно откликались лю­ди, рождалась от отчаяния. Торн убегал от самого себя, пыта­ясь заполнить свою жизнь общественными делами, ибо расту­щее предчувствие чего-то ужасного стало преследовать его. Два раза в толпе, которая собиралась на его выступления, он замечал знакомую черную одежду священника. Торн боялся рассказать об этом кому-нибудь, ведь все могло оказаться плодом его пошатнувшегося воображения. На каждом вы­ступлении Торн шарил глазами в толпе, боясь отыскать зна­комую фигуру. Он не придал серьезного значения словам Тассоне: просто человек, религиозный фанатик, преследу­ющий политического деятеля, сошел с ума, а то, что он упо­мянул ребенка Торна, могло быть простым совпадением. И тем не менее слова священника врезались в его память. Ему пришла мысль, что священник, возможно, потенциаль­ный убийца, но Торн отринул и это предположение. Разве смог бы он куда-нибудь выходить, если бы все время думал, что в толпе его может ожидать смерть? И все же Тассоне был хищником, а Торн — жертвой. Он чувствовал себя, как полевая мышь, постоянно опасающаяся ястреба, кружащегося над ней высоко в небе.

В Пирфорде все казалось спокойным. Но за внешним спокойствием скрывалось волнение. Торн и Катерина виде­лись редко: из-за своих выступлений он был постоянно в разъездах. Когда же они встречались, то говорили лишь о мелочах, избегая тем, которые могли бы их расстроить. Ка­терина стала уделять Дэмьену больше времени. Но это толь­ко подчеркивало их отчуждение: в ее присутствии ребенок был замкнут и молчалив, долгие часы томясь в ожидании возвращения миссис Бэйлок.

С няней Дэмьен играл и смеялся, а Катерина неизменно вызывала в нем оцепенение. Чего только не пробовала Кате­рина в поисках способа пробить, наконец, его замкнутость! Она покупала детские книжки и альбом для раскрашивания, конструкторы и заводные игрушки, но он принимал все это с неизменным равнодушием. Правда, один раз ребенок про­явил интерес к альбому с рисунками зверей, и вот тогда она решила поехать с ним в зоопарк.

Собираясь на прогулку, Катерина вдруг подумала о том, как резко отличается их жизнь от жизни обычных людей. Ее сыну было уже четыре с половиной года, а он ни разу не был в зоопарке. Семье посла все подавалось на блюдечке, и они редко искали развлечений вне дома. Возможно, именно от­сутствие путешествий и переживаний лишило Дэмьена спо­собности веселиться. Но сегодня глаза у него были веселые, и когда он сел рядом с ней в машину, Катерина почувствова­ла, что наконец-то сделала правильный выбор. Он даже заго­ворил с ней: пытался произнести слово «гиппопотам», и ко­гда оно получилось правильно, рассмеялся. Этой мелочи бы­ло достаточно, чтобы Катерина почувствовала себя счастли­вой. По дороге в город она без умолку болтала, и Дэмьен внимательно слушал ее... Тигры похожи на больших котов, а гориллы — это просто большие мартышки, белки все равно что мыши, а лошади —как ослики. Ребенок был восхищен, старался все запомнить, и Катерина даже придумала что-то вроде стихотворения, повторяя его по дороге. «Тигры — буд­то бы коты, а лошадки — как ослы. Белки словно мышки, го­риллы—как мартышки». Она быстро повторила его, и Дэ­мьен рассмеялся, потом она пересказала его еще быстрей, и он рассмеялся громче. Они хохотали всю дорогу до зоо­парка.

В тот зимний воскресный день в Лондоне было солнечно, и зоопарк был заполнен посетителями до отказа. Звери тоже наслаждались солнцем, их голоса были слышны повсюду, да­же у входных ворот, где Катерина взяла напрокат прогулоч­ную коляску для Дэмьена.

Они остановились около лебедей и наблюдали, как ребя­тишки кормят этих красивых птиц. Катерина с Дэмьеном по­дошли поближе, но в эту минуту лебеди вдруг прекратили есть и, величественно развернувшись, медленно отплыли к середине пруда. Там они остановились и с царской надмен­ностью смотрели на ребятишек, кидающих им хлеб и зову­щих вернуться. Но лебеди не трогались с места. Когда Кате­рина с Дэмьеном отошли, лебеди снова подплыли к детям.