Уильям Блэтти – Изгоняющий дьявола. Знамение. Дэмьен (страница 77)

— Извини меня. Я все понимаю.

Она взяла его за голову ть притянула к себе. Потом они стали заниматься любовью, но совершенно по-новому. Кате­рина отказалась двигаться, но не отпускала мужа, прося, за­ставляя его довести все до конца. Когда все было закончено, она расслабила руки, и он посмотрел на нее с болью и смяте­нием.

— Иди и спасай мир,—прошептала Катерина.—И делай все, что они тебе прикажут.

В эту ночь Торн не мог заснуть, он сидел у застекленной балконной двери и любовался лунной ночью. Он видел лес, онемевший и застывший, словно некое сонное существо.

Но лес не спал, и Торну вдруг почудилось, будто кто-то смотрит на него. Торн подошел к порогу, взял бинокль и приставил его к глазам. Сначала он не видел ничего, кроме темноты. И вдруг заметил глаза! Два темных светящихся уголька, отражающих свет луны, близко поставленные, тем­но-желтые. Они были направлены в сторону дома. Торн со­дрогнулся, опустил бинокль и отступил назад. Он оставался некоторое время в комнате, потрясенный увиденным, а по­том заставил себя выйти, босиком спустился по лестнице к входной двери и медленно вышел на улицу. Было совсем тихо, даже сверчки замолчали. Торн снова двинулся вперед, как будто его что-то влекло к лесу. В чаще он остановился. Никого не было. Два светящихся уголька исчезли. Он повер­нулся и угодил ногой во что-то теплое и мокрое. У Торна пе­рехватило дыхание, он отступил в сторону и склонился над землей. Это был мертвый кролик, только что убитый. Голо­вы у зверька не было...

На следующее утро Торн встал пораньше и спросил Гор­тона, продолжает ли тот ставить ловушки на кроликов. Гор­тон ответил отрицательно, и тогда Торн привел его в лес, к тому месту, где лежали останки животного. Над тельцем кружились мухи, Гортон веткой отогнал их, а потом нагнул­ся и исследовал трупик.

— Что вы думаете? — спросил Торн. — У нас завелся хищ­ник?

— Не могу понять, сэр. Но сомневаюсь.

Он поднял окоченевшую тушку и с отвращением показал ее Торну.

— Хищники обычно оставляют голову, а не съеда - ют. Тот, кто убил его, сделал это для развлечения.

Торн велел Гортону убрать труп и никому не говорить об этом. Они двинулись вперед, но Гортон вдруг остановился.

— Мне очень не нравится этот лес, сэр. И не нравится, что миссис Бэйлок водит сюда вашего мальчика.

— Скажите ей, чтобы она больше этого не делала,—от­ветил Торн.—На лужайке тоже много интересного.

Гортон исполнил приказание, и Торн впервые заметил, что в доме не все ладно. Миссис Бэйлок отыскала его вече­ром в кабинете и выразила свое негодование по поводу того, что приказания ей передают через слуг.

— Конечно, я все сделаю,—сказала она презрительно,— но считаю, что приказания мне должен давать непосредствен­но хозяин.

— Не вижу никакой разницы,—ответил Торн. Его уди­вила ярость, сверкнувшая в глазах женщины.

— Это разница между большим домом и маленьким до­мишком, мистер Торн. У меня появляется чувство, что здесь нет главного человека.

Она повернулась на каблуках и вышла, а Торн так и не понял, что она имела в виду. Если она намекала на слуг, то ими командовала Катерина. Кроме того, он часто отсутство­вал. Возможно, миссис Бэйлок хотела сказать, что в доме не все так хорошо, как кажется. Что поведение Катерины, воз­можно, вышло из-под контроля...

В Челси на третьем этаже своего убогого жилища не спал репортер Габер Дженнингс. Он смотрел на растущую галерею фотографий Торнов, украшавшую стену в темной комнате. Фотографии похорон, темные и унылые: крупным планом собака среди надгробий, крупным планом мальчик. Здесь же фотографии, сделанные на дне рождения: Катери­на смотрит на няню, няня в клоунском костюме совершенно одна. Последняя фотография особенно заинтересовала его, потому что над головой няни темнело пятно. Обычный фото­дефект, но сейчас он смотрелся как некое знамение несча­стья. Видимо, была повреждена эмульсия, и над головой ня­ни в виде легкого тумана образовался обруч, заходящий на шею. При других обстоятельствах такая испорченная фото­графия была бы выкинута, но эту стоило оставить. Конечно, при условии, что были известны дальнейшие события, это пятнышко носило символический характер — будто бы над несчастной Чессой нависла тень судьбы. На последней фото­графии было запечатлено ее тело, висевшее на веревке,— страшная реальность, которой заканчивалась подборка. Вся эта галерея создавала некую фотозапись кошмара. И это нра­вилось Дженнингсу. Он изучал Торнов по всем доступным источникам и нашел в их семье нечто необычное, что никто до него еще не находил. Он принялся копаться в истории се­мьи, для чего завел контакты с американцами.

Выяснилось, что Катерина происходила из семьи русских эмигрантов и ее родной отец покончил жизнь самоубий­ством: статья в «Миннеаполис Таймс» рассказывала, что он бросился с крыши своей конторы в Миннеаполисе. Катерина родилась через месяц после самоубийства, а ее мать вторично вышла змуж и переехала с мужем в Нью-Гэмпшир. Катерина носила его фамилию, и в скудных интервью, данных ею за все эти годы, она никогда не упоминала об отчиме. У репор­тера росла уверенность в том, что он попал в нужную струю.

Ему не хватало только фотографии самого посла, и Дженнингс надеялся получить ее на следующий день. В церкви Всех Святых должно было состояться венчание знатных особ, и семья Торнов скорее всего будет на нем при­сутствовать. Конечно, такое событие было не в стиле Джен­нингса, но пока что ему везло и, может быть, повезет снова.

...За день до венчания Торн оставил свои обычные суббот­ние дела в посольстве и поехал с Катериной за город. Его очень беспокоили их спор и странная близость, которая по­следовала за ним, поэтому он хотел побыть с ней наедине и выяснить, что с ней происходит. Впервые за последние не­сколько месяцев Катерина повеселела, наслаждалась поезд­кой и держала его за руку, пока они бродили на лоне приро­ды. В полдень они очутились в Стрэтфорде-на-Эвон и пошли на любительский спектакль «Король Лир». Катерина была поглощена пьесой и даже прослезилась. Монолог короля Ли­ра «Зачем собака, крыса дышит... коль у тебя дыханья нет...» растрогал ее до глубины души, она заплакала уже открыто, и Торн долго успокаивал ее в пустом театре, когда пьеса уже закончилась и зрители разошлись.

Они вернулись в машину и поехали дальше, Катерина продолжала легонько сжимать руку мужа, и всплеск эмоций вернул близость, которая давно исчезла в их отношениях. Те­перь она была чувствительна ко всему, и когда они остано­вились у реки, Катерина снова расплакалась. Она рассказала о своих страхах, о боязни потерять Дэмьена, она не пережи­вет, если с ним что-нибудь случится.

— Ты не потеряешь его, Кэти,—нежно успокаивал ее Торн.—Жизнь не может быть настолько жестокой.

Он давно уже не называл ее Кэти, и это слово как бы на­помнило о расстоянии, увеличивающемся между ними в по­следние месяцы. Они сели на траву под огромным дубом, и голос Катерины упал до шепота.

— Я так боюсь,—сказала она.

— Бояться совершенно нечего.

Огромный майский жук полз мимо неб, и она смотрела, как он пробирается между травинок.

— Что ты боишься, Катерина?

— А чего мне не бояться?

Он смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Я боюсь хорошего, потому что оно уйдет... Я боюсь плохого, потому что я очень слабая... Я боюсь твоих успехов и неудач. И я боюсь, что не имею никакого отношения к ним. Я боюсь, что ты станешь Президентом Соединенных Штатов, Джереми... и тебе придется терпеть жену, которая тебя недостойна.

— Ты все делаешь прекрасно,—попытался успокоить ее Торн.

— Но мне это не нравится!

Признание было таким простым и как-то успокоило их, кое-что прояснив.

— Тебя это шокирует? — спросила Катерина.

— Немного,—ответил Джереми.

— Ты знаешь, чего я хочу больше всего?

Он покачал головой.

— Я хочу, чтобы мы вернулись домой.

Он лег на траву, уставившись на зеленые листья дуба.

— Больше всего, Джереми. Уехать туда, где мы будем в безопасности. Туда, где мы родились.

Последовала долгая пауза. Она легла рядом, и Торн об­нял ее.

— Здесь тоже безопасно. В твоих объятиях.

~ Да.

Катерина закрыла глаза, и на ее лице появилась мечта­тельная улыбка.

— Это Нью-Джерси, правда? — прошептала она.—А там, на том холме, не наша ли маленькая ферма? Та самая, на ко­торой мы работаем?

— Это очень большой холм, Кэти.

— Я знаю. Знаю. Нам никогда через него не перейти. Поднялся легкий ветерок и зашевелил листву под ними. Торн и Катерина молча наблюдали, как солнечные зайчики бегают по их лицам.

— Может, Дэмьен сумеет,—прошептал Джереми.—Мо­жет быть, он станет процветающим фермером.

— Вряд ли. Он весь в тебя.

Торн не ответил.

— Это правда,—продолжала Катерина.—Как будто я во­обще не имею с ним ничего общего.

Торн приподнялся и посмотрел на ее погрустневшее лицо.

— Почему ты так говоришь?

Она пожала плечами, не зная, как это объяснить.

— Он очень самостоятельный. Похоже, ему вообще ни­кто не нужен.

— Так только кажется.

— Он не привязан ко мне, как обычно ребенок привязы­вается к матери. А ты любил свою мать?

- Да.

— А свою жену?

Их глаза встретились, и он погладил ее по лицу. Катери­на поцеловала его руку.

— Я не хочу отсюда уходить,—прошептала она.—Я хочу лежать так всю жизнь.

— Знаешь, Кэти,—произнес Торн после долгого молча­ния,—когда я увидел тебя в первый раз, я подумал, что ты самая красивая женщина на свете.