Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 21)

Рост численности человечества привел к еще одной уловке с очень серьезными последствиями. Как нам известно, люди постепенно стали играть в статусные игры неформально: хотя в племенах охотников и собирателей ранг членов племени иногда проявлялся внешне в виде подсказок об успехах – ожерелий из костей на шее охотников, безопасном месте ночевки вождя, – чаще всего ранг просто ощущался. Его признаки можно было отследить в языке тела, тоне голоса и готовности окружающих прислушиваться к тому или иному человеку. Но после формирования оседлых сообществ вожди, короли, священники, премьер-министры и генеральные директора стали подтверждать свой высокий статус титулами и ритуалами, актами принуждения и демонстрацией величия. То есть люди стали играть в две параллельные игры: формальную, проявляющуюся в разветвленных иерархиях культуры, экономики и общественной жизни, и неформальную, истинную игру, которая продолжается в головах игроков.

Это привело к феномену, который можно назвать «парадоксом принца Чарльза», когда одно и то же лицо имеет одновременно высокий и низкий статус. Принц Чарльз купается в волнах самого высокого формального статуса, будучи ближайшим претендентом на британский трон. Но у принца относительно низкий истинный статус, так как только половина британских подданных оценивает его положительно. Такая динамика может стать для игроков причиной больших неприятностей, если их лидеры – будь то параноидальная особа королевской крови или начальник-деспот – теряют уверенность в стабильности своего истинного статуса и начинают требовать от игроков повышенной демонстрации лояльности, готовности восхищаться ими и следовать приказам.

Эволюция не готовила нас к тому, чтобы играть формально и с таким накалом. Зато научила рессентименту. Когда-то очень давно это опасное чувство помогало нашим племенам нормально функционировать и мешало разрастаться их иерархиям. Оно побуждало нас наказывать тех, кто, по нашим ощущениям, тщеславно пытался возвыситься над нами, претендуя на незаслуженный статус. А сегодня мы окружены такими людьми. И вызванное этим негодование зачастую окрашивает нашу собственную историю о мире в темные тона. Оказывается, мир населен бесконечным полчищем злодеев, а нам остается лишь тыкать в них пальцами, улюлюкать и петь песни осмеяния с высоты собственных праведности и завистливости.

13. Жить иллюзиями

В 14 лет я купил на распродаже в Woolworths[25] футболку Mötley Crüe (мерч тура Theatre of Pain; 3,99 фунта). Я был до смешного горд собой, выйдя в ней на улицу в первый раз. Мой нарциссизм как бы покоился на всех фанатах глэм-метала: мы были лучше всех этих идиотов, любящих бойз-бенды или рейвы. Я в этом нисколько не сомневался. И вот теперь я стал живым тому подтверждением: воображаемый статус наполнял меня, пока я разгуливал по тротуару, как дурачок. Такое поведение, разумеется, не назовешь необычным. Это обыденная часть человеческой жизни. Социальное табу, наложенное на поведение в стиле «важной птицы», не распространяется на хвастовство от имени своей группы. Напротив, выражение таких чувств считается вполне обычным и даже достойным похвалы.

Чтобы понять, почему это так, совершим путешествие в город Маради Республики Нигер. В 1974 году профессор-антрополог Джером Барков столкнулся с загадкой. Многие жители Маради были потомками королевской династии, изгнанной из соседнего королевства Кацина. В XIX столетии их предки были вынуждены покинуть родину, которую захватили исламские джихадисты. Все эти потомки королей были бедны, им так и не удалось вернуть себе элитный статус предков. Барков ожидал, что они затаят ненависть к мусульманам, лишившим их статуса. Но, как ни удивительно, все оказалось ровно наоборот. «Я был очень удивлен, не увидев, несмотря на историю региона, даже намека на неприязнь к исламу, – писал ученый. – Вместо этого я встречал одного за другим людей, которые не просто не испытывали к исламу ненависти, но были его последователями и изучали Коран». Ислам стал могущественной силой и продолжал наращивать влияние.

Это казалось бессмысленным. И Барков начал задавать вопросы. Он нашел и опросил двух прямых потомков королевской династии Кацины. Один из них принял ислам, другой нет. Дайа с детства учился в школе, где изучали Коран. К 16 годам он выучил Коран наизусть и мог цитировать его целыми сурами – это дало ему право участвовать в престижной выпускной церемонии под названием саука. Дайа продолжал изучать Коран по несколько часов в день. У него было две жены, трое детей, он был беден, но горд. В это время Маради был французской колонией. Дайю возмущали соотечественники, которые стали играть по правилам колонизаторов, с удовольствием получая французское образование и статус внутри действующей системы власти. «Он очень едко отзывался об учившейся у французов бюрократической элите. Дайа уважал только исламских ученых, проводил много часов в их обществе и жертвовал им бóльшую часть собственного заработка».

Шида, как и Дайа, был прямым потомком королей Кацины. Он тоже не стал пользоваться преимуществами французского образования. Но исламского образования Шида не получил. Вместо этого он выбрал более традиционный путь – ремесло, и пошел в ученики сначала к портному, а потом к скупщику арахиса. Но ученичество Шиде не понравилось. Он ссорился с наставниками, рвал профессиональные отношения. Близкий друг винил в неудачах Шиды его «сердце аристократа». Он считал, что принадлежность Шиды к королевской семье сделала его слишком гордым; оттого Шида не мог снизойти до ранга ученика скупщика арахиса. Когда Барков встретил Шиду, его содержали жена и мать. «В отличие от Дайи, который производил впечатление человека энергичного и уверенного в себе, Шида казался физически слабым, поникшим и неуверенным».

Оба мужчины с удовольствием говорили о своем статусном королевском происхождении. Оба вступили во взрослую жизнь с большими амбициями. Но только Дайа нашел себе игру, обеспечившую достаточный статус, чтобы удовлетворить его аристократическое сердце. Дайа «строил самооценку на представлении о себе как о хорошем мусульманине». Для него, как и для других королевских потомков, с которыми разговаривал Барков, «престижным было только исламское образование. О других видах обучения, если их вообще соглашались обсуждать, отзывались с пренебрежением – только как о способе дорваться до денег. Дайа и многие ему подобные в частных беседах ругали французскую элиту, которая, однако, во многом монополизировала политическую власть в стране… но Дайа мог считать себя выше правящих бюрократов по критерию престижа, связанного с исламом».

Чтобы его статусная игра работала, Дайа должен был верить в свой «критерий престижа». И его мозг сплел для Дайи иллюзию, где игра в ислам была не актом коллективного воображения, а истиной. Он был праведником в созданной Богом реальности. Она стала его чертогом разума, его миром. Его правила и символы – «критерии престижа» – ощущались как действующие безусловно. Заучивание Корана было чем-то важным. Дайа верил, что его иллюзия – это явь, и верил беспрекословно. У него не было другого выхода. Внутри логики статусной игры мы считаем свои группы достойными высокой оценки. Если же мы не верим, что у нашей группы изначально есть статус, как мы можем получать его от нее? Вера в иллюзию поддерживала Дайю, наполняла его аристократичное сердце «энергией и уверенностью в себе». Он стал марионеткой, причем привязал себя к веревочкам сам. Эта вера стала его идентичностью. Так же как Бен Ганн спасался от риска лишиться статуса, обретенного в тюрьме, Эллиот Роджер убегал от издевательств и неприятия в World of Warcraft, Дайа справлялся с утратой королевского ранга, присоединившись к той самой игре, что сокрушила его предков. И в то время как один из их потомков расцвел, второй зачах. Шида не верил, что скупка арахиса может принести ему статус, и это делало его «слабым, поникшим и неуверенным».

В рамках наших игр мы друг за другом приглядываем. В интересах каждого, чтобы игры оставались справедливыми и стабильными, а «важных птиц» можно было держать под контролем. Но контроль исчезает, если соревнование за статус происходит между играми. И напротив, те, кто играет с нами в общую игру, присваивают нам статус, когда наше поведение повышает ранг всей игры и уменьшает значение игр наших соперников, например когда мы говорим, что франкоговорящая элита думает только о деньгах. Когда нас тревожит беспокойство по поводу статуса, мы часто смотрим на игры наших соперников – корпорации, религии, футбольные клубы, фан-клубы музыкальных групп, школьные группировки, нации – и убеждаем себя, что наша игра в чем-то лучше. Даже если они стоят выше нас в иерархии игр, мы рассказываем истории, из которых следует, что нам лучше находиться именно там, где мы находимся. Наша игра – именно та игра: наша футбольная команда, наша компания, наша тусовка, наше племя, наша религия. Чувство исключительности, которое мы испытываем в отношении своих игр, особенно заметно в спорте. Даже если футбольная команда занимает невысокое место в лиге, ее поклонники могут тратить значительную часть свободного времени, убеждая друг друга, что на самом деле именно они круче всех. Болельщики подыскивают хитрые аргументы, чтобы обесценить соперников, объявляют проигрыши несправедливыми (или выставляют их почти победами) и вспоминают былую славу. Чем больше они убеждают друг друга, тем крепче становится опутавшая их иллюзия, тем большей самовлюбленностью они преисполняются в контексте своих игр. Это и есть статусная игра. В ней полно лжи и злобы, но это одно из самых больших удовольствий человеческой жизни.