Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 22)
Чувство группового величия отчетливо проявляется и в национализме. В ходе одного из исследований «национального нарциссизма» был проведен опрос среди студентов из 35 стран. Всех их просили ответить на один вопрос: «Какой вклад, по вашему мнению, внесла страна, где вы живете, во всемирную историю?» Сумма этих вкладов достигла невозможных, уморительных 1156 %. Подобно спортивным фанатам, многие граждане, пусть и подсознательно, выводят личный статус из статуса собственной нации. Я не считаю себя националистом ни в малейшей степени, но когда переехал в Австралию, то вдруг с изумлением обнаружил, что говорю при посторонних с подчеркнуто английским акцентом. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова начать говорить нормально. Мне было неловко, и это была просто ужасная стратегия для завоевания статуса в Австралии. Тем не менее для какой-то кретинской части моего мозга было очевидно важным ощущение себя как англичанина (а еще меня бесило, когда они называли нас «британскими нытиками», хотя на самом деле мы именно такие).
Изучение влияния национального статуса на личный уровень счастья показывает, что я такой не один. Исследование изменений уровня счастья в Великобритании на протяжении двух столетий через анализ языка миллионов книг и газетных статей выявило, что пик национального самодовольства пришелся на 1880-е. И хотя это было время широко распространенной бедности, болезней и эксплуатации детского труда, тогда же Британия со своей могущественной империей оказалась почти на самой вершине глобальной статусной игры. Удовольствие, пробуждаемое таким статусом в простых людях, можно проследить по мемуарам писателя Лори Ли, который вспоминал, что в 1920-х в его классной комнате «была стена, увешанная картами, где были отмечены красным цветом все колониальные владения, и мы сидели рядом с ней. Мы были в то время очень бедными, но ни на что не жаловались, питались вареной да печеной капустой, как босяки. Но мы сидели в классе, глядя на эти карты и думая о том, что мы выше всех в мире. Нам принадлежали все закрашенные красным участки на этой карте, карте мира. Вся Африка, вся Индия, все эти острова в Тихом океане. Мы чувствовали себя центурионами».
Идет ли речь о нациях, религиях или футбольных болельщиках, статусные игры состоят из людей. Чтобы верить в то, что наши игры превосходят все прочие, мы должны верить и в то, что в них играют лучшие игроки. Психологам давно известно о первобытном инстинкте, заставляющем нас думать лучше о товарищах по игре. Люди относятся к таким, как они, с универсальным подсознательным предубеждением, которое возникает при малейшей провокации. Как только мы объединяемся в группу на основе даже самых некрепких связей, начинается неоправданная эскалация статуса. В ходе одного из исследований пятилетним детям давали надеть цветные футболки, а потом показывали картинки других детей, одни из которых были в таких же футболках, другие нет. Дети знали, что цвета выбраны случайно и ничего не означают, но
Такова правда о человеческой природе: все мы завзятые игроки и запрограммированы играть нечестно. Мозг судит о нашем статусе в режиме соревнования, сравнивая с другими то, что есть у нас. Чем большим владеет группа и чем выше ей удается подняться относительно соперников, тем прекраснее приз, который достается нам лично. И, пожалуй, то, что мозг прячет от нас эти особенности нашего поведения, вреднее, чем алчность и скрытность. Нам рассказывают лестную историю, где мы предстаем не расчетливыми игроками, а высоконравственными героями. Это не мы и не наши товарищи по игре заблудшие, жадные и развращенные, это кто-то другой. Это люди в синих футболках
14. Порабощение, революция, цивилизация
Наша склонность верить в истории, сплетенные мозгом и культурой, не раз становилась причиной вселенской несправедливости. Решив, что мы должны присваивать все призы себе и своим товарищам по игре, мы хорошо научились воспринимать только лестные для нас фрагменты правды. Такие истории часто действуют в нашу пользу, убеждая в справедливости борьбы, которую мы ведем, побуждая играть усерднее, все время стремясь к более высокому рангу. Но иногда они могут работать против нас. Могут даже убедить нас принять участие в собственном порабощении.
Именно такую роль сыграли мировые религии. Неприглядная правда в том, что они являются статусными играми: мусульмане, буддисты, индуисты и христиане соглашаются с набором правил и символов игры, затем формируют иерархию, в рамках которой происходят их взлеты и падения. Иллюзии, сплетенные поверх этой правды, часто полны обещаний награды – высокого статуса не в этой, а в следующей жизни. Вряд ли необходимо объяснять, что религии – игры добродетели. А значит, чтобы заслужить связи и уважение в этой жизни, а затем на небесах или в лучшей жизни после реинкарнации, игрок должен принять правила морали, быть верным, покорным и преисполненным чувства долга. Игроки должны поступать так, как велят им их боги, жрецы и священные тексты.
Конечная цель всех статусных игр – контроль. Они были задуманы эволюцией для сотрудничества между людьми, для принуждения (в случае доминирования) или подкупа (в случае игр престижа: в успех и добродетель), необходимых, чтобы мы подчинились. Считается, что основные религии возникли как способ контролировать беспрецедентное количество людей, которые начали жить бок о бок в первых «мегаобществах». Одних сплетен было недостаточно, чтобы координировать сотни тысяч несопоставимо разных людей, как это было в эпоху охотников и собирателей, и мы придумали морализаторствующих богов, которые искушали и наказывали нас, добиваясь определенного поведения. В 2019 году в ходе исследования четырехсот обществ, проживавших в 30 регионах более тысячи лет, обнаружилось, что боги, склонные к морализаторству, «последовательно» появлялись после того, как численность населения достигала миллиона. Вера в богов-морализаторов создала стандартный набор правил и символов, с помощью которых игроки разного этнического происхождения и разной культуры, говорящие на разных языках, могут играть в одну и ту же игру. И люди поверили в эти правила. Они купились на эту иллюзию и стали жить ею.
Это была эра господства игр добродетели, затрагивающих веру, сословия и суверенов. Свойства этой сильно стратифицированной, завязанной на добродетели жизни прослеживаются в индуистской кастовой системе. Ей две тысячи лет, и это, наверное, самая старая на земле культура статусной игры. И, вероятно, самая сложная с ее 3000 каст и 25 000 субкаст, объединенных в пять основных уровней: на вершине находятся священники и учителя, которых сотворили из головы бога Брахмы; рыцарей и правителей сотворили из его рук; земледельцев, ремесленников и торговцев – из его бедер; рабочих – из его ступней, а в самом низу этой иерархии находится каста неприкасаемых. Принадлежность к той или иной касте определяет не только профессию игрока, но и его права, обязанности, ритуалы и правила поведения, в том числе чем может владеть игрок, как он будет похоронен, и даже особенности личной гигиены.
Жизнь неприкасаемых тысячелетиями напоминала жизнь дикарей. Первые письменные упоминания о неприкасаемых встречаются в сборнике Законов Ману, который датируется III–II веками до нашей эры. Исследователь Малай Неерав писал, что люди выражали «глубокую тревогу» и испытывали «ужас» от «любого рода контакта» с неприкасаемыми. Если высокостатусный человек дотрагивался до неприкасаемого, он должен был принять ванну; если тень неприкасаемого падала на пищу учителя, пища объявлялась нечистой и уничтожалась. Неприкасаемые жили отдельными колониями и не пользовались общими колодцами. Романтические связи с ними были запрещены. В Мехране, деревне около Нью-Дели, 16-летнюю девочку, принадлежащую к одной из высших каст, застали с ее неприкасаемым 20-летним бойфрендом. Старейшины деревни совещались всю ночь, придумывая для них наказание. Когда предложили казнь, решение было принято «без возражений». Около трех тысяч жителей, почти вся деревня, смотрели, как влюбленных вешают на баньяне. Это было в 1991 году. Сегодня в Индии живет более 160 миллионов неприкасаемых. По данным