Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 20)

Неприязнь в отношении подчеркнуто высокостатусных игроков – это встроенный элемент нашего игрового сознания вот уже миллионы лет. Люди всегда были неисправимыми охотниками за рейтингами. В каменном веке наше соперничество за статус регулировалось настолько жестко, что существовавшие в то время иерархии были куда компактнее сегодняшних. Да и неравенства между представителями высших и низших ступеней было куда меньше. Недавнее исследование не выявило доказательств повышенного уровня стресса у женщин с низким статусом в «эгалитарном» племени хадза на севере Танзании. Иногда утверждают, что у охотников и собирателей вообще не было статусных игр, что мы формировались в своего рода наивной безмятежности абсолютного равенства. Но было бы ошибкой считать незатейливость иерархий признаком того, что мы не запрограммированы заботиться о статусе. Напротив, по мнению психолога профессора Пола Блума, «эгалитаристский образ жизни охотников и собирателей существует, потому что отдельные люди серьезно заботятся о статусе. Члены таких обществ в конечном итоге остаются примерно равными, потому что каждый из них борется за то, чтобы никто не обрел над ним или ней слишком большую власть».

Относительно плоское игровое поле этих обществ стало возможным благодаря высокой чувствительности отдельных личностей к попыткам других вести себя как «важные птицы» и активному подавлению таких попыток. Атмосфера «агрессивного эгалитаризма» поддерживалась направленными против «важных птиц» инстинктами, из-за которых никакой отдельный игрок не мог подняться слишком высоко. В современных группах охотников и собирателей тех, кто слишком гордится своей добычей, традиционно высмеивают. Антрополог, доктор наук Элизабет Кашдан пишет, что среди охотников живущего в Калахари племени кунг, «если человек не принижает свои достижения или не говорит о них с легкостью, его друзья и родственники без колебаний сделают это за него». Есть запись, на которой люди племени поддразнивают охотника, спрашивая о его добыче: «Что это? Что это за кролик?» На стоянках эскимосов, если неодобрение, выраженное легким движением мышц лица, открытые попытки пристыдить или публичное высмеивание не помогают сбить с человека спесь, все племя собирается вокруг самоуверенного нарушителя и поет ему в лицо «песнь осмеяния». Самой популярной темой сплетен современных охотников и собирателей остается «нарушение норм высокостатусными людьми». Исследования, проведенные в развитых странах, показывают, что мы также предпочитаем посплетничать о высокостатусных людях, лучше в рамках нашего гендера – соперниках и соперницах в наших играх.

Наша антипатия к высокостатусным игрокам может быть продемонстрирована в лабораторных условиях. Когда нейропсихологи предлагали участникам исследований почитать что-то о популярных, богатых и умных людях, они наблюдали активацию отделов мозга, отвечающих за восприятие боли. А если этим же испытуемым давали тексты о выдуманном снижении рейтингов таких людей, у них активировались системы, отвечающие за удовольствие.

Психологи наблюдали схожие результаты у представителей разных культур. Во время исследования, проводившегося в Японии и Австралии, участники получали удовольствие, узнавая о падении выскочек, и чем выше был статус человека, тем большим было удовольствие от его снижения. Самая ядовитая зависть отмечалась, если «выскочки» были успешны в «области, важной для участника, например в сфере академических достижений, если речь шла о студентах», то есть когда они были соперниками в игре.

Однако, как мы уже убеждались, нас все равно влечет к высокостатусным людям: мы жаждем контактов со знаменитыми, успешными и яркими. И наши взаимоотношения с элитными игроками остаются потрясающе амбивалентными. С одной стороны, мы группируемся вокруг них, предлагаем им статус, чтобы у них учиться и в процессе самим приобретать статус. С другой – они вызывают у нас саднящее чувство обиды и недовольства. Возможно, виной тому несоответствие между нашим нейронным игровым снаряжением и невероятно разросшейся структурой современных игр. Наш мозг ориентирован на небольшие племенные группы, но сегодня – особенно на работе и онлайн – мы играем в игры колоссальных масштабов, где «важные птицы» окружают нас стаями, как в фильме Хичкока. Статус относителен: чем выше поднимаются другие, тем ниже оказываемся по сравнению с ними мы. Статус – это ресурс, и видимое преуспевание других крадет его у нас. Мы готовы делать исключение для наших амбассадоров: артистов, мыслителей, спортсменов и лидеров, с которыми мы себя идентифицируем. Нам кажется, что эти люди каким-то образом символизируют нас. Они несут в себе частицу наших личностей, кусочки нашей плоти, – мы болеем за них, и их успех становится нашим собственным. В нашем подсознании они являются фантастически успешными версиями нас самих: наш механизм «подражай – льсти – приспосабливайся» побеждает рессентимент.

Дискомфортное несоответствие между мелкими играми, в которые мы запрограммированы играть, и разросшимися, в которые играем на самом деле, является источником множества конфликтов и разнообразной несправедливости. Рост масштаба человеческих игр начался, когда мы покинули свои стоянки ради оседлой жизни в сообществах земледельцев и пастухов. Старые племенные кланы, в которые трансформировались большие семьи, обрели постоянное жилище и поля, на которых надо было работать. Затем они стали объединяться. Такие крупные сообщества часто вырастали вокруг деревень, так называемых вождеств[24],. Затем они приобретали специализацию, организуясь вокруг тех или иных игр и превращаясь в кузнецов, плотников, пастухов. Так возникли сословия. Социальный статус и положение в обществе всё в большей степени определялись родственными связями и происхождением: человек мог родиться в сословии ткачей, молочников или свежевателей туш. Существующая сегодня классовая система, где на будущий статус и профессию человека оказывает серьезное влияние такой случайный фактор, как рождение, – продолжение описанного процесса, уходящего корнями на тысячи лет назад, к зарождению цивилизации.

В древних сообществах один семейный клан неизбежно становился богаче и влиятельнее других. По мере стабилизации оседлого образа жизни скапливались доселе невиданные излишки продовольствия. А еще люди стали делить между собой землю. Впервые в истории в частных руках стали скапливаться значительные богатства. И бóльшая их часть уходила наверх, в клан, оказавшийся на вершине. Как же его представители объясняли эту удачу? Рассказывая лестную для себя историю, из которой выходило, что они заслуживают свое положение, ведь они и в самом деле особенные. Они часто запрещали браки с представителями низших кланов, что позволило им радикально обособиться и стать богами среди людей. Возникали территории, которыми либо через совет старейшин, либо единолично управляли вожди.

При таких новых методах приумножения статуса и его символов старый метод модерации игры перестал работать. Человеческие племена некогда успешно сдерживали свои иерархии с помощью сплетен: окружающие наказывали «важных птиц» за соответствующий стиль поведения. Но теперь возникли условия для появления всемогущих правителей. И наша доисторическая жажда статусного превосходства взяла реванш. Представителям элиты их статус казался заслуженным и даже данным свыше, поскольку их мозг навевал им предсказуемо лестные иллюзии. Но затем проявлялся известный нам изъян: они привыкали к своему статусу и хотели большего. А обретение еще более высокого статуса означало командование более крупными группами: чем больше игроков было под властью лидера, тем больше у него влияния, уважения и всяких побрякушек. По мере того как росло население, территории объединялись, и представители элиты пытались расширить свои владения в военных походах. Деревни становились королевствами, государствами, империями. Наше игровое поле обрело гигантские размеры, а представители элиты теперь играли в свои игры где-то высоко над нами, словно боги.

Однако из увеличения масштабов извлекли выгоду только те, кто оказался наверху, в то время как игроки низших рангов страдали. Они становились слабее и болезненнее. Скелеты, извлеченные в Греции из могил 3500-летней давности, продемонстрировали, что высокостатусные представители правящих семей были на 5–7 сантиметров выше остальных людей, а дырок в их зубах было в три раза меньше. В результате раскопок в Чили оказалось, что у мумий элитных игроков, похороненных с украшениями и золотыми заколками для волос, на 400 % реже встречались поражения костей, вызванные инфекционными заболеваниями. А у простых женщин они встречались ощутимо чаще, чем у мужчин. Переход людей к оседлому образу жизни и закрепление за ними земель привели к чудовищному расширению статусной игры, от которого мы так и не оправились.

Сегодня люди те же, кем были всегда, – амбициозные галлюцинирующие животные. Мы всё так же завистливы и обидчивы. Заметные символы чуждого процветания – богатство, собственность, двойные фамилии репортеров Daily Telegraph – способны изменить стиль нашей жизненной игры. Они могут менять и нас самих, делать подлыми, жесткими и менее склонными к сотрудничеству. Исследователь социальных сетей профессор Николас Христакис провел эксперимент, по условиям которого участники играли в трех онлайн-мирах. Первый был эгалитаристским, во втором присутствовала средняя степень неравенства, характерная для скандинавских стран, а третий был похож на США. В каждой команде игроков по случайному принципу назначили богатыми и бедными и выдали всем настоящие деньги. Затем игроки должны были решить, вносить ли вклад в благосостояние группы, воспользоваться деньгами для удовлетворения собственных эгоистичных желаний или же переметнуться в группу соперников. Как ни удивительно, разница в поведении участников зависела в наибольшей степени не от степени неравенства в игре, а от того, было ли это неравенство видимым. В случаях, когда благосостояние игроков, в том числе верхушки, было скрыто, принимались более эгалитаристские решения. Но когда богатство демонстрировалось открыто, игроки в каждой игре становились менее дружелюбными и сотрудничали «примерно вполовину реже», а богатые гораздо чаще стремились эксплуатировать бедных.