Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 8)
И все же я был озадачен. А как же Джон? В своем племени он карабкался вверх: сходился с сообщниками и пытался их обойти, повторяя традиционную человеческую схему. Но его едва ли можно назвать бескорыстным. Разве история Джона не является яркой противоположностью тому, что утверждают все эти социологи?
Ответ ускользал от меня до тех пор, пока я не понял, насколько «эгоистичное» или «бескорыстное» поведение зависит от нашего «племенного» сознания. Вспомнить, к примеру, малышей, которые «по умолчанию» ждали, что члены их группы должны друг с другом делиться: они
Таким образом, мы возвращаемся к вопросу о племени и нашей к нему принадлежности. Когда мы чувствуем потребность стать идеальными, во многом именно наше общество определяет для нас этот самый «идеал». В том числе он передается через сплетни, которые часто рассказывают о нарушителях табу. Именно из-за наших племенных корней все люди одинаково разделяют представление о том, что хороший человек – это бескорыстный человек.
Все это основа основ. Пусть сегодня мы не живем в племенах в буквальном смысле слова, но психологически мало что изменилось. Мы все – члены пересекающихся сообществ. К примеру, мы можем выделять «негров» и «азиатов», «беби-бумеров» и «миллениалов», «городских» и «деревенских», приверженцев iOS или Android. И теперь слухи и сплетни являются не единственным источником информации, какими людьми нам нужно быть для того, чтобы
Что касается репутации, то здесь есть еще одно важное замечание. Люди – существа, обладающие самосознанием. Мы постоянно смотрим на себя со стороны, оцениваем себя одновременно с тем, как окружающие оценивают нас. И если мы ловим себя на том, что наше поведение явно «эгоистично», наше сознание подает нам сигнал тревоги, который мы называем «чувство вины». Мы начинаем испытывать его еще до того, как нам исполнится год. Оно вызывает дискомфорт, поскольку нам нравится думать, что мы хорошие люди, те самые идеальные «я», заслуживающие оказаться на вершине племени. И всякий, кто когда-либо страдал от болезненного перфекционизма, подтвердит, что мы пытаемся создать себе хорошую репутацию не только среди окружающих, но и
Джону он напоминал итальяшку. Мерфи. Ирландский хрыч. Хромой, с жирными волосами. Трепач. Из кожи вон лез, стараясь казаться авторитетом, хотя был всего-навсего мелким угонщиком и дилером.
«Когда задел кого-то, нужно извиниться».
Джон обернулся.
«Что ты сказал?»
«Ты чё, – не унимался Мерфи, – тупой, да еще и глухой?»
Джон хватает Мерфи за горло, швыряет на пол и впечатывает кулак ему в голову – снова и снова. Вот Мерфи борется с ним на полу. А затем на рубашке Джона расплывается большое пятно – его ударили ножом. Затем у Джона начало покалывать внизу спины. Он поднимает голову. Над ним стоит дружок Мерфи, держа в руках строительный нож. Это он его порезал.
Жена владельца бара перевязала Джону раны после того, как те двое сбежали.
«Тебе надо в больницу», – сказала она.
«Ни за что».
Он позвонил своему приятелю Филу. «Быстро приезжай. Ствол захвати». Фил привез револьвер 38-го калибра. Они поехали на квартиру Мерфи, выбили дверь и обнаружили там его жену и троих детей, которые смотрели телевизор. Джон наставил оружие на женщину. Она взмолилась: «Я не видела его!» Они прождали снаружи три часа. Мерфи не появился. На следующий день они искали его в отеле Beaumont, где он иногда работал. Снова напрасно. Они расспросили местных наркодилеров – ничего.
Наконец, почти год спустя – наводка: Мерфи иногда забирает сына из школы. Джон ждал его там несколько дней. Где же эта чертова крыса? И вдруг он появился вместе со своим шестилетним сыном. «Мерфи! – заорал Джон. – Помнишь меня?» Джон сбил ирландца с ног одним ударом. Он зажал ему горло коленом и стал бить по лицу. На глазах кричащих детей и родителей он схватил голову Мерфи за уши и стал бить его затылком об асфальт.
«Вы его убьете!» – сказал кто-то.
Джон отпустил его. «Еще раз тебя увижу – убью!»
Несколько дней спустя, когда Джон отмечал крупную наркосделку в пабе Beaumont Arms на Кэтфорд-стрит, к нему подошел отец Мерфи. Ему было за шестьдесят, и он был очень зол. «Ты нанес травму моему внуку, когда избивал отца у него на глазах». Джон схватил пивной стакан и ударил им старика в лицо. Брат Мерфи бросился на защиту отца. Джон порезал его стилетом и разбил бутылку о его голову. Потом оглядел притихших посетителей. «Ну, давайте же!» Какой-то толстяк двинулся в его сторону: «Мне плевать, кто ты, но нельзя бить шестидесятилетнего старика стаканом по лицу!» Джон оказался в меньшинстве. Он вышел из паба, переоделся и позвонил двум дружкам. Те приехали с клюшками для гольфа. Джон избил толстяка до потери сознания и оставил его лежать на бильярдном столе. Затем разнес паб и пригрозил хозяину, что убьет его, если тот вызовет полицию.
Несколько недель спустя, на выходе из клуба Nightingales в Вест-Энде, Джон ударил одного из посетителей кастетом, а затем смотрел, как из его головы на асфальт брызнул кровавый фонтан. «Ты, наверное, его прикончил, – с досадой буркнул Буллер, когда вез его домой. – Тебе надо успокоиться». Джон сидел один в своей квартире на Бомонт-роуд в Лейтоне с косяком и банкой пива. На стене висели мечи, на полу валялись коробки из-под пиццы и порножурналы. Комната была выкрашена в черный. Буллер прав, он действительно стал какой-то дерганый в последнее время. Надо бы успокоиться. Если тот мужик и правда умер, ему светит десять лет за убийство. Джон решил, что недельный отпуск не помешает.
Пока он размышлял о делах, за несколько миль от его квартиры, на Кэпворт-стрит его мать читала девятидневную молитву святому апостолу Иуде, покровителю безнадежных дел, умоляя забрать ее сына. «Я просила его замолвить за меня словечко перед Богом, – объяснила она. – Я сказала: „Я молилась на протяжении всей его жизни, но он так и не изменился. Забирай его, потому что с меня хватит. Он – настоящее зло“».
Около девяти вечера Джон услышал голос. Тот перечислял все дурные проступки, которые он совершил. Насилие, женщины, наркотики, предательства. «Такова твоя жизнь, – сказал голос. – И таковы твои деяния». Джон подумал, что это телевизор. Но откуда там все это знают?
Он выключил телевизор.
Но голос остался и продолжал перечислять его грехи «один за другим, и он говорил до тех пор, пока я всем своим нутром не ощутил себя проклятым». Тогда он осознал, что это за голос и о чем он говорит.
Его отправят в ад.
Джон выбежал из квартиры на улицу, упал на колени и прочел первую в своей жизни молитву: «Помоги мне!» – и почувствовал, как его осеняет блаженное чудо, мерцающий золотой свет откровения. «Это был самый крутой кайф в моей жизни», – сказал он.
«Что, даже лучше, чем крэк?» – спросил я.
«И рядом не стоял».
Поздно ночью он появился на пороге дома своей матери. «Мама, – сказал он, – у меня кое-что случилось».
«Что?»
«Я обрел Бога».
Она изумленно посмотрела на него.
«Обрел Бога? – переспросила она. – В час ночи?»
Мать разрешила Джону остаться у нее. Алан, с которым она жила, дал ему Библию. Лежа в постели, Джон прочел притчу о блудном сыне. Сыне, который бродил по свету, грешил, а затем вернулся домой… Это был он. Джон рыдал. Та ночь была полна сверхъестественных знамений. Вокруг него раздавались адские звуки: удары, грохот и завывания. «Это было очень жутко», – рассказывал он мне. Когда, наконец, наступило утро, Алан, который тоже слышал шум, сказал ему: «Этой ночью дьявол был очень зол на тебя».
Джон спросил его, где можно анонимно исповедаться.