Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 10)
Если все вышеперечисленное верно, это приводит нас к тревожному выводу. Представьте на секунду такую модель функционирования человека: вы зомби, ваше поведение автоматическое, иногда хаотичное, и единственная причина, по которой вам кажется, будто бы вы контролируете свое поведение, – лживый голос в вашей голове, объясняющий вам, кто вы есть. Когда вы совершаете какой-то поступок, например решаете, кто вам нравится, или избиваете кого-то до смерти на улице у лондонского ночного клуба, этот тихий голос в вашей голове уверяет вас, что ваши действия были результатом осознанного решения, которое приняли вы сами, а затем выдвигает вам причины правильности такого поступка. Но на самом деле вы всего лишь зомби, лишенный свободы воли, которого обманом заставили поверить, будто он может делать осознанный выбор. Не кажется ли это странным?
Пожалуй, да. Однако большинство ученых считают, что это правда. Печальный факт состоит в том, что совершаемые нами поступки частично или полностью (тут нет единого мнения) контролируются нашим бессознательным. «Если вы столько же времени, сколько я, посвятите размышлениям о том, насколько наш мозг, гормоны, гены, эволюция, детство и внутриутробное развитие и так далее связаны с нашим поведением, – пишет нейробиолог профессор Роберт Сапольски, – вам тоже покажется, что говорить о существовании свободы выбора просто невозможно». Большинство же специалистов, утверждающих, что у нас все-таки есть свобода воли [21], полагают, что ее влияние ограничено, второстепенно или условно. Иллюзия обладания ею в том виде, в каком мы ее себе представляем, является, возможно, самой важной и самой изощренной проделкой нашего «я».
Конфабуляция, родившаяся в голове Джона в ту «ночь дьявола», проливает свет на две вещи, важные для нашего путешествия. Первая – осознание того, насколько наше «я» является «историей». Оно трансформирует хаос внешнего и внутреннего мира в максимально упорядоченный нарратив, который, если мы психически здоровы, призван убедить нас в том, что мы контролируем ситуацию и все хорошо. Для человека, который борется с перфекционизмом, этот голос, разумеется, иногда оказывается скорее врагом, нежели другом: «Ты тревожишься и грустишь, поскольку ты недостаточно хорош, ты неудачник, ты придурок, ты толстый и уродливый, таким и останешься». Эти процессы составления историй универсальны. Мозг каждого человека устроен так вследствие особенностей эволюции.
Однако в ситуации с Джоном кроется еще одна важная подсказка, которая приводит нас к следующему этапу нашего путешествия. В ту «дьявольскую» ночь сознание Джона выхватило историю, сформировавшую структуру его новой жизни, из его культуры. Он воспитывался в христианской стране матерью-католичкой, и образ его будущей жизни, как и его новая идентичность, берет начало именно из этих источников. Его «я» отобрало истории из его культурного наследия и перестроило себя в соответствии с их сюжетом. Все это намекает нам, насколько невероятной властью обладают над нами культура и истории, которыми она нас окружает. Также это позволяет предположить, что «я» и «культура» все же не являются такими уж отдельными друг от друга.
«В жизни, если ты все контролируешь, то кажется, что никто тебе не навредит, – объяснял мне Джон. – Если я ощущал, что не контролирую происходящее, то от страха впадал в ярость. И ярость давала мне власть над ситуацией, потому что тогда люди не могли мне навредить». Если Джон и нашел свое счастье, то причина этому, пусть и частичная, заключается в том, что он доверил власть над своей жизнью Богу. «Одна из самых больших перемен в том, что я больше не боюсь, – продолжал он. – Чем больше ты чувствуешь связь с Богом, тем меньше боишься. Чем меньше я теперь пытаюсь контролировать свою жизнь и чем больше доверяю ее Богу, тем более умиротворенным и терпеливым я себя чувствую».
Прежде чем попрощаться с ним и его матерью, мне хотелось получить какое-то представление о том, насколько сильно Джон изменился на самом деле. Была ли произошедшая метаморфоза реальной или это просто еще одна история, которую мозг Джона создал для него. «Я не идеален, – говорит он. – Иногда я все еще веду себя как ужасный эгоист. Я похотлив. До сих пор легко завожусь. – Он на секунду задумался. – Определенно, все дело в злости. Если я чувствую, что не могу до кого-то достучаться, с ее помощью я пытаюсь обрести контроль над ситуацией и заставить этих людей принять мою точку зрения. – Он подумал еще немного. – Ну и если на моих глазах кто-то обижает кого-то или ругается в присутствии женщины, и все такое. – Он взглянул на мать. – Помнишь случай около года назад, когда тот парень в тебя плюнул?»
«Хорошо хоть окно в машине было закрыто», – ответила она.
«Что случилось?» – спросил я.
«Какой-то парень плюнул в мою мать, пока я стоял перед светофором».
«И что ты сделал?»
«Вышел из машины и врезал ему, – ответил он. – Он отлетел вместе с телефоном прямо на дорогу».
«Но у тебя не было ощущения потери контроля?»
«Совсем нет. До того как я обрел Христа, я бы серьезно его уделал. Я бы не смог остановиться».
Книга вторая
Совершенствуемое «я»
Обычно все начиналось, когда я проходил мимо припаркованной машины. Я замечал свое отражение в стеклах и нечто ужасное, торчащее из-под рубашки. Да нет, уверял я себя. Это лишь искажение. Это все из-за форм автомобилей, так ведь? У них же покатые стекла. Сначала я видел это в окне фургона, затем в витрине агентства по недвижимости, потом – большого супермаркета и, наконец, если мне хотелось совсем уж абсолютной точности, в витрине фирменного магазина Apple, где я тайком смотрел на свое отражение и каждый раз с растущим чувством отчаяния изучал собственную фигуру. К тому этапу я уже пережил две недели отрицания: «Живот раздулся от голода»; «Живот такой большой, потому что я только что поел»; «Брюки снова сели после сушки». Я начал скрещивать руки в компании стройных коллег, втягивать живот на камеру и в присутствии молодых людей. Самыми опасными были моменты наготы: раздеваясь перед сном, я неотрывно смотрел на занавески. Вскоре я садился на новую диету и мучил себя три месяца. А затем – все сначала.
Теперь я не так часто соблюдаю диеты. (На самом деле прямо сейчас, когда я пишу эти строки, я приговорил уже половину своей утренней порции Huel [22], рекламируемого в качестве полноценного «человеческого топлива» и, несомненно, являющегося выдающимся продуктом нашей эпохи перфекционизма.) Стараясь съедать поменьше своего любимого фастфуда, я одновременно пытаюсь смириться с тем фактом, что мне уже не двадцать три. Я говорю себе, что мне уже сорок и я имею право на небольшой живот. Я в самом деле в это верю. Но вот ощущения твердят мне обратное. Слишком часто я хватаю себя за складки живота, выступающие из-под пояса, и утягиваю их. Фартук из жира под моей рубашкой – это даже не часть тела, а скорее материализовавшийся психический изъян – стыд, к которому можно прикоснуться. Мой вес красноречиво твердит, что я люблю проводить уикенд на диване, окруженный коробками из-под пиццы, с отрыжкой и сальными пальцами. Что я взрослый мужчина, которому впору носить подгузник. Моя фигура провоцирует чувство вины за мое нравственное падение.
Это странное убеждение, будто бы внешность и нравственность напрямую связаны, настолько глубоко засело у меня в голове, что я согласен с ним даже на эмоциональном уровне. Я верю в него настолько сильно, что никакие увещевания разума не могут убедить меня в том, что все это глупости. Однако это часть культурного договора. Мы сами же его и породили. Специалист по классической филологии из Королевского колледжа в Лондоне, доктор Майкл Сквайр, однажды рассказал мне: «Древние греки верили, что внешняя красота напрямую связана с красотой духовной, а уродливость приравнивалась к безнравственности. Они называли это словом „калокагатия“ (kalokagathia, kalos – прекрасный, kai – союз «и», agathos – хороший). Мысль, что тело важно для понимания, кто стоит перед тобой, все еще явственно ощущается в нашем обществе», – продолжал он. Антиковед Вернер Ягер писал, что калокагатия зародилась в раннем аристократическом обществе Греции, для которого она была «идеалом человеческого совершенства, к которому постоянно стремилась вся элита нации». Со мной произошло примерно то же самое, что и с Джоном Придмором, чье сознание создало для себя образ того, кем он был и кем «
Странно и сложно принять мысль, что наш образ самих себя, который мы так интимно ощущаем, в большой степени создан под влиянием мыслей и переживаний давно умерших людей. Это как оторвать кусок собственного лица и осознать, что он принадлежит кому-то другому. По словам профессора социологии Джона Хьюитта, одна из причин, по которой нам так трудно с этим смириться, заключается в том, что в последнее столетие наши определения личности и мотивов ее поведения в основном вытекают из психологии. «Мозг и психология важны, – сказал он мне, – но они не проливают свет на те многие моменты, которые могут быть объяснены культурой и обществом». Так в какой же мере нас формирует культура? «Можно сказать, что в определенном смысле наша личность на 90 % определяется культурой».