Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 57)
Кейт рассказала мне о действующей в особняке «Радуга» традиции выносить на обсуждение какой-нибудь интересный вопрос за воскресным ужином. В особняке у нее много друзей, и она тусовалась с ними почти каждые выходные, но однажды ее порядком огорчили их ответы на вопрос «Если бы вы могли прожить любое количество лет, то как долго вы хотели бы жить?».
«Все ответили, что хотели бы жить вечно», – поделилась она со мной.
«А я бы, пожалуй, не хотел», – сказал я.
«Я тоже».
«Думаешь, это как-то свидетельствует об их неуемном честолюбии?»
Она кивнула: «Но они также не задумываются о негативных последствиях, если они не касаются их самих. Они искренне хотят изменить мир, но не думают о системах и о том, как то или иное новшество может навредить старому миру». Кейт вспомнила оживленную дискуссию в канун Рождества о недорогом роботе, который готовил бы всю еду с нуля. Она запротестовала, говоря, что это творение вызвало бы очередную волну массовых увольнений: «Но эта страна и так уже лишилась практически всех рабочих мест для среднего класса! Не все могут закончить колледж и стать программистами». С ней никто не согласился. Они допускали типичную фрейдистскую ошибку, недооценивая меру своего отличия от других людей, которые могут быть гораздо хуже приспособлены к выживанию в этой суровой неолиберальной реальности. И к тому же речь ведь шла о прогрессе, не так ли? А разве может прогресс принести что-либо, кроме добра?
«Они не слишком сочувствуют людям за пределами своего ближайшего окружения», – посетовала она.
«Это как-то бессердечно».
«Ага. – Она покачала головой. – Чем дольше я здесь нахожусь, тем менее уютно себя чувствую. Когда долго вращаешься в одном тесном мирке с группой очень похожих на тебя людей, начинаешь говорить такие вещи, которые в других местах не считаются социально приемлемыми. Например, „все верующие – идиоты“. Я часто это слышу».
Когда она об этом рассказывала, мимо проходил Джереми. «Но это же правда», – сказал он с ухмылкой.
Кейт подождала, пока он уйдет. «Я прямо даже не знаю, куда себя деть».
То, что стала замечать Кейт, является симптомом жесткой формы индивидуализма, характерного не только для этих людей, но для очень многих представителей нашей культуры. Когда много веков назад мы определили себя как существ, отдельных от среды и друг от друга, то повернулись спиной к истине, которая хорошо известна последователям Конфуция: все мы связаны. Мы крайне социальный вид. Почти все, что мы делаем, так или иначе влияет на кого-то другого. Изменения, вносимые нами в окружающую среду, создают волновой эффект, распространяющийся очень далеко по человеческой вселенной. Эти волны легко игнорировать, тем более что для нас, жителей Запада, многие из них невидимы. Но они есть, как бы удобно или соблазнительно нам ни было притвориться, будто их не существует, и отрицать всякую ответственность за что-либо, кроме собственного драгоценного эго.
Когда я вернулся из США, то решил, что мне хотелось бы познакомиться с человеком, на которого повлияли расходящиеся от Калифорнии волны. Лучше всего, чтобы это был человек в возрасте от двадцати до тридцати лет, миллениал, представитель поколения селфи. Это должен был быть молодой человек или девушка, которых как-то затронуло движение самоуверенности и родительский стиль воспитания, способствующий раздутию эго. Кроме того, это был бы кто-то, чья нарративная идентичность сформировалась вокруг варианта «я», который зародился в Кремниевой долине в ее фазе Web 2.0. Можно сказать, что это стало бы кульминацией всего моего путешествия – его конечной точкой в форме живого человека, к которому и стремилась вся эта история индивидуалистичного, совершенствуемого, себялюбивого, богоподобного «я» с момента нашей первой встречи на берегах Эгейского моря.
Прежде чем взять фотоаппарат и сделать очередное сегодняшнее селфи, Си-Джей машинально дотрагивается до челки, проверяя и поправляя ее ловкими движениями пальцев.
«Ты можешь на ощупь определить, как выглядит твоя прическа?» – спрашиваю я.
Молчание.
«За мной никто так раньше не наблюдал, – отвечает она. – Ты странный».
Я вдруг ловлю себя на мысли, что я – мужчина средних лет, уставившийся на симпатичную 22-летнюю девушку в парке. «Прости», – бормочу я.
«Не нужно извиняться, – говорит она с улыбкой. – Все хорошо».
Я ей верю. Она сказала это не просто из вежливости. Си-Джей нравится, когда на нее смотрят. Нравится больше, чем вы можете себе вообразить, по крайней мере если судить по ее привычке делать селфи. Она признается, что иногда до четырех утра редактирует снимки, добавляя фильтры и выбирая самые удачные варианты для постов в фейсбуке и инстаграме, которые она сопровождает подписями типа «Гипнотизирующая, обворожительная я».
«Ты хранишь целую кучу карт памяти со снимками или удаляешь их?»
«У меня много карт памяти. И еще терабайтный жесткий диск, а пару недель назад мне пришлось заплатить за хранение файлов на iCloud. Пока что я плачу 35 долларов в месяц», – признается она.
«И все это селфи?»
«В основном».
Она сделала снимок и посмотрела на него с недовольством: «Этот я потом сделаю намного холоднее, потому что я здесь уставшая и совсем не накрашена. Нужно какое-то оправдание, почему я выгляжу так дерьмово». Для следующего селфи она наклонила голову к плечу и прищурила глаза с мечтательно-уютным выражением, как будто наслаждаясь ароматом воображаемого горячего шоколада.
«Неплохо получилось, – сказал я, увидев результат. – Оцени его от нуля до десяти».
«Четыре, – фыркнула она, вставая. – Я не успокоюсь, пока не сделаю снимок хотя бы на восемь или девять баллов».
Си-Джей посвятила меня в распорядок своего типичного дня. Просыпается она в полвосьмого с мыслью, как ей сегодня уложить волосы и накраситься.
«И ты сразу представляешь, как это будет выглядеть на фото?» – спрашиваю я.
«Да, мне не важно, как это выглядит в реальности. Когда я крашусь, то не смотрюсь в зеркало, а держу перед собой телефон».
«То есть к черту зеркало, потому что оно показывает реальность?»
«К черту зеркало», – кивает она.
Как только ее макияж на сегодня почти готов, она делает несколько селфи, чтобы его запечатлеть, добавляет немного румян,
«И это хорошо?» – спрашиваю я.
«Конечно! Пускай!»
На работе она снимает себя в комнате для персонала, а затем в зале с покупателями. Она приходит в восторг, когда кто-нибудь просит разрешения сделать селфи вместе с ней. «Тогда я обязательно держу руки в кадре, чтобы было видно, что это не я фотографировала, – уточняет она. – Типа „О, кто-то захотел сфотографироваться со мной!“ Я это обожаю».
Вечером она делает селфи с другими обитателями общежития. «Бывает, я говорю: „Мы сегодня еще не фоткались!“, а они такие: „Э-э-э, давай сегодня пропустим?“» Затем до четырех утра или дольше она обрабатывает и выкладывает получившиеся снимки. «Я делала селфи даже на похоронах, – рассказывает она. – Хоронили мою крестную. Я была во всем черном, а на губах – красная помада. Мы стояли, ожидая, когда принесут гроб, и я подумала: „Нечасто у меня бывает такой образ“». Когда ее мама сделала ей замечание, что это неуместно, Си-Джей ответила: «Я хорошо выгляжу. Это всегда уместно».
Си-Джей – стройная, белокожая, как эльфийка, и умная студентка-отличница. Ее комнату в общежитии Университета Рохамптона, где она изучает драматургию и актерское мастерство, украшают разноцветные сердечки, блестящие звезды и фотографии Одри Хепберн. Также на стенах висят винтажные постеры фильмов Диснея и помещенный в рамку девиз «Иногда, когда хочется сдаться, я вспоминаю, скольким козлам надо доказать, что они ошибались». На ее теле есть несколько татуировок, в том числе большая стрела на предплечье. «Это из „Голодных игр“, – объяснила она. – Главная героиня говорит: „Когда я поднимаю свой лук и натягиваю тетиву, стрела может полететь только в одну сторону – вперед“. Мне всегда это нравилось. Иди вперед. Не оглядывайся, куда бы ни несла тебя жизнь». Над сердцем она наколола подпись принцессы Дианы. На эту женщину, сочетавшую в себе красоту, бунтарство и славу, Си-Джей хочет быть похожа больше всего.
Ее цель в жизни, как она мне заявила, – «стать известной». Если вы подозреваете, что Си-Джей склонна к нарциссизму, то вы, пожалуй, правы. Она смело согласилась ответить на вопросник NPI для определения нарциссической личности, обычно используемый психологами для оценки выраженности этой черты. В полном соответствии с ее стремлением всегда занимать первые строчки в любом рейтинге, она набрала впечатляющие 35 баллов из 40. На веб-сайте, где выложен этот тест, говорится, что это на 97,9 % выше среднего.
Хотя я не до конца уверен, что Си-Джей не преувеличивала нарочно, чтобы выглядеть образцовым примером. (Да что там набранные баллы! Она призналась, что за прошедшие годы сделала «сотни тысяч» селфи. Возможно ли это? Она утверждает, что возможно.) Она казалась порождением наших времен и во многих других отношениях. Поскольку неуклонно геймифицируемая индивидуалистская экономика заставляет нас все сильнее стремиться к идеалу, чтобы уживаться и преуспевать, то нетрудно понять, почему движение самооценки стало столь популярно. Оно помогает поверить, будто есть простой способ стать более сильным, счастливым, успешным игроком. Оно убеждает нас, что наши истинные «я» совершенны и нужно лишь поверить в это, чтобы преуспеть. Как показывают собранные данные, популяризация этой идеи за многие минувшие годы привела к ощутимому всплеску нарциссизма. А в последнее время к этой культуре любви-к-себе добавилось изобретение из Кремниевой долины – селфи-камера. Факт, что фотографирование себя для всеобщего обозрения ради комментариев и лайков стало таким устойчивым феноменом, весьма красноречив. «Люди могли бы по-разному использовать эту технологию, – считает профессор Кэмпбелл, вместе с Твендж исследовавший „эпидемию“ нарциссизма. – Мы могли бы наполнить интернет фотографиями цветов, архитектурных шедевров или каждый день фотографировать своих мамочек и говорить, какие они замечательные. Однако мы этого не делали. Ну то есть делали, но совсем чуть-чуть. А вот селфи – другое дело, тут произошел настоящий бум». Люди, с такой легкостью пристрастившиеся к селфи-культуре, были, разумеется, детьми поколения самооценки. Миллионы родителей все восьмидесятые, девяностые и часть нулевых твердили своим детям, какие они особенные и замечательные, что более или менее позволяет понять причины этого всплеска. «Наверное, это так, – считает доктор Эдди Бруммельман, возглавлявший исследование, обнаружившее связь между чрезмерной похвалой и детским нарциссизмом. – Хотя мы не можем сделать такой вывод непосредственно из нашего исследования, мы все же наблюдали увеличение распространенности подобных методов воспитания».