Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 48)

Десять тысяч жертв! Если бы это являлось результатом прямого насилия, такое кровопролитие не осталось бы без внимания. Конечно, главным персонажем всей этой мрачной истории был председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы, ученик Айн Рэнд и бес, шептавший в ухо Клинтона, – Алан Гринспен. В связи с кризисом New York Times написала следующее: «За долгие годы на своем посту Гринспен помог провести амбициозный американский эксперимент по освобождению рыночных сил. Теперь всем нам приходится отдуваться… Он говорил, что на него сильно повлияла писательница Айн Рэнд, изображавшая коллективную власть как силу зла, противостоящую просвещенному эгоизму личностей. В свою очередь, он твердо верил, что игроки на финансовых рынках будут вести себя ответственно. Более чем двадцатилетняя политика Гринспена в отношении финансового регулирования и особенно деривативов не оставляет сомнений в том, как сильно он привязал здоровье экономики страны к этой вере».

Конечно, важно не забывать о сложной, серой, взрослой правде: неолиберализм не злой разбойник, которого можно было бы корить за то, что ему неведомы мораль и справедливость. Это система. И, как большинство других систем, она не обходится без компромиссов. У ее применения есть как положительные, так и отрицательные последствия. Многие на Западе с 1970-х годов обогатились или смогли наслаждаться более высоким уровнем жизни [78]. Свободная международная торговля позволила выбраться из бедности миллионам жителей развивающихся стран, таких как Китай, Индонезия и Индия. По всему миру количество людей, живущих в нищете, сократилось с 1990 года более чем вдвое. Глобализация – этот неотъемлемый компонент неолиберального проекта – стала для многих подарком судьбы.

Однако одно из самых неприятных последствий неолиберализма связано с тем, что он больнее всего ударяет по самым незащищенным. Для нормального функционирования игре необходимы победители и проигравшие. Чем больше выигрывают победители, тем могущественнее они становятся, получая возможность менять правила игры в свою пользу. В результате ослабления регулирования бизнеса и банковского сектора последние сосредотачивали в своих руках все больше рычагов для достижения личных корыстных интересов, что привело к ошеломительному обострению неравенства. До 1940-х годов богатейший 1 % населения США получал 16 % национального дохода. За годы «Великой компрессии» его доля сократилась до менее 8 %, а с 1979 по 2009 год выросла до 23 %. С 1978 по 2014 год зарплаты директоров компаний выросли почти на 1000 %, если сделать поправку на инфляцию. Тем временем глобализация спровоцировала потрясающее усиление мощи транснациональных корпораций, таких как Apple, Siemens и Exxon-Mobil. В 2009 году экономисты отчитались о поразительном факте: из 100 крупнейших экономик мира 44 являлись не странами, а корпорациями.

Присущее неолиберализму пренебрежение госрегулированием и правительственным контролем означало, что богатые и влиятельные легко становились еще богаче и влиятельнее, даже в разорительные годы финансового кризиса. С 2009 по 2012 год средняя зарплата американского работника сократилась на 3,4 %, а в Великобритании (2008–2013) средний доход семьи снизился на 3,8 %. Однако руководители компаний в США всего за один год (2011–2012) стали зарабатывать на 40 % больше. В Великобритании жалованье директоров пятисот крупнейших компаний подскочило в среднем на 49 %.

Сегодня цены на жилье растут как на дрожжах, уровень личной задолженности продолжает повышаться, а зарплаты стагнируют. С 1980 по 2014 год объем потребительских кредитов в процентах от дохода домохозяйств практически удвоился. Американские студенты накопили свыше 1,2 трлн долларов долгов за обучение, а в Британии – 73,5 млрд фунтов. И тем не менее меры государственной защиты сворачиваются. Глобализация обусловила дешевизну импорта и массовую иммиграцию. Промышленность внедряет жесткие новые условия труда, в частности почасовые договоры, не давая почти никаких гарантий занятости или дополнительных льгот. По данным Бюро национальной статистики, в декабре 2015 года 800 000 человек в Великобритании работали на условиях почасовых договоров, что на 15 % больше, чем годом ранее. Проведенное в 2016 году исследование показало, что 4,5 млн человек (то есть почти каждый шестой работник) в Англии и Уэльсе имели «нестабильную работу». Тем временем в США доля «крайне бедных» домохозяйств увеличилась после кризиса на 45 %, а количество людей, живущих в них, выросло на 57 %. К 2015 году каждое пятое домохозяйство в США находилось около черты бедности или за ней: после финансового кризиса их стало на 5,7 млн больше.

Пожалуй, особенно примечательно, что неолиберализм повлиял на мнение корпораций о себе и своей роли в обществе. В 1981 году американский «Круглый стол бизнеса» заявил, что «долгосрочная эффективность корпорации зависит от ее ответственности перед обществом, частью которого она является», но спустя всего-навсего несколько десятилетий это утверждение уже кажется весьма старомодным. В наши дни, когда бизнесменов критикуют за стремление максимально облегчить свое налоговое бремя, они нередко отстаивают свою позицию, представляя себя сверхумными участниками неолиберальной игры, которым удалось сократить издержки, ловко используя ее правила в свою пользу. В 2016 году завершилось трехлетнее расследование Еврокомиссии; в результате выяснилось, что компания Apple Inc. заплатила налогов с прибыли в Европе от 0,005 до 1 %. Комиссия обнаружила, что ее «очень выгодное» соглашение с Ирландией, где Apple разместила свою штаб-квартиру, представляло собой форму незаконной государственной помощи, и попыталась отсудить у нее 13 млрд долларов. Генеральный директор компании Тим Кук называл все это «политической чушью» и, защищая Apple, объяснял, что они «играли по правилам». Подобным же образом и некоторые банкиры с Уолл-стрит после финансового кризиса относились к своему спасению государством как к подтверждению их превосходства в игре. «Тот факт, что я извлек выгоду [из санации], доказывает, что я умен, – заявил один из них репортеру This American Life Адаму Дэвидсону. – Я воспользовался ситуацией. 95 % населения просто недостает здравого смысла. Единственная причина, по которой я так долго этим занимаюсь, состоит в том, что я умнее других».

Эта корпоративная установка («мы за вас не в ответе») тесно связана с характерной для нашей эпохи перфекционизма «бессервисной» потребительской культурой: мы все чаще вынуждены тратить время на звонки в «дереве обзвона» [79], искать нужную информацию на волонтерских форумах техподдержки, самостоятельно регистрироваться на рейсы и обходиться без кассира в супермаркетах, мирясь с непрекращающимся, утомительным рыночным кап-кап-кап, взваливающим все больше стресса и ответственности на пошатывающееся «я».

Особенно явно господство этой гипериндивидуалистичной модели корпоративного эго ощущается в Кремниевой долине. Как отмечает репортер Дэн Лайонс, давно пишущий о высоких технологиях, тамошним сотрудникам часто напоминают, что компания, на которую они работают, – это не «семья», а «команда». Такое определение впервые внедрила в 2009 году Netflix, и оно моментально распространилось на весь сектор. «Кодекс Netflix вдохновил целое поколение технологических стартапов, и „это, возможно, важнейший документ, появившийся в Долине“, сказала однажды главный операционный директор Facebook Шерил Сэндберг, – пишет Лайонс. – В результате, как утверждается в многочисленных статьях таких изданий, как Fortune, New Republic, Bloomberg и New York Magazine, в Кремниевой долине люди теперь живут в страхе. Как только на горизонте появится кто-то моложе или дешевле, ваш работодатель от вас избавится. Если вам исполнится пятьдесят, или сорок, или даже тридцать пять, если вы попросите прибавку и станете обходиться слишком дорого, если новые выпускники колледжей согласятся делать вашу работу за меньшие деньги, – вас выставят вон. Так что не расслабляйтесь».

Пока мир сотрясался от финансового кризиса, начали стремительно расти продажи самой знаменитой книги Айн Рэнд «Атлант расправил плечи» [80]. В 2009 году их было реализовано втрое больше, чем в 2008, а в 2011 году удалось продать 445 000 экземпляров, то есть больше, чем в год первого издания романа. В 2012 году журналист и знаток финансового мира Гэри Вайс написал: «Рэнд переживает удивительное возрождение после финансового кризиса, и ничто не может ее остановить. Это борьба за душу Америки, которую она выигрывает».

Пять лет спустя ее ожидала самая главная победа. Человек, равнявшийся на бескомпромиссного героя-индивидуалиста из ее романа «Источник» (1943), стал сорок пятым президентом Соединенных Штатов Америки. Миллиардер Дональд Трамп однажды очень восторженно расхваливал эту книгу Рэнд, говоря, что «она о бизнесе, о красоте, о жизни и внутренних переживаниях. Эта книга… обо всем». И новый президент, конечно же, поддержал своих единомышленников: назначенные им госсекретарь, министр труда и директор ЦРУ были большими поклонниками Рэнд и ее идей [81].

Трампа можно считать каноническим порождением эпохи селебрити, неолиберализма и самоуверенности. Этот пафосный и вечно восхваляющий себя нарцисс впервые получил известность в алчные 1980-е, а затем прославился как ведущий безупречно неолиберального реалити-шоу The Apprentice («Стажер»), превращавшего бизнес в ожесточенное соревнование, проигравших в котором ожидало публичное унижение в зале заседаний совета и ключевая фраза программы: «Вы уволены!» Но, хотя телевизионный имидж Трампа сыграл важную роль в его пути на вершину власти, сорок пятого президента США невозможно до конца понять без рассказа о социальных сетях – этой эхокамере, рупоре и излюбленном инструменте Дональда Трампа.