Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 36)

С точки зрения такого правительства нового типа «граждане» превращались в «клиентов» или «потребителей», голоса которых следовало собирать, словно монеты на кассе. Эпоха массового производства подходила к концу. Профсоюзы следовало победить. А из пыли шахт и руин фабрик должна была вырасти новая армия умелых и гибких предприимчивых индивидуумов, вольных самостоятельно выбирать, как им жить, в условиях здоровой конкуренции друг с другом.

И этой революции предстояло стать мировой. Законная власть и вооруженные силы государства должны были использоваться для обеспечения бесперебойной работы как внутренних, так и международных рынков. В идеале следовало стремиться к единому конкурентному мировому рынку без каких-либо ограничений торговли или финансовых потоков. Всемирный банк и МВФ могли помочь достигнуть этого, предлагая нуждающимся развивающимся странам кредиты на условии проведения неолиберальных реформ. Наступала эра «глобализации», перемещения денег и услуг по всему земному шару, дешевого труда мигрантов, переноса промышленного производства в бедные страны, финансовых институтов и транснациональных корпораций, которые станут настолько огромными и влиятельными, что в итоге начнут соперничать с целыми странами.

Однако конечная цель этого неолиберального проекта выходила далеко за рамки преодоления экономического хаоса 1970-х годов и заключалась в создании человека новой формации. «Экономика – метод, а цель – изменить душу», – заявила Тэтчер. И тут она не ошиблась. Самый надежный способ изменить эго народных масс – заставить их по-новому уживаться и преуспевать. Геймификация [50] общества породила лозунг «Алчность – это благо», возвестивший невероятный скачок в противоположную сторону от антиматериализма хиппи, выросшего из более коллективной экономики середины XX века. Эта новая и более острая форма конкурентного индивидуализма означала ослабление поддержки со стороны работодателей и государства, что, в свою очередь, приводило к ужесточению требований к индивидууму. Чтобы ужиться и преуспеть в этом неолиберальном мире, надо было стать способнее, умнее и быстрее своих соседей, удвоив, а затем и утроив умопомрачительную силу своего «я».

Первые симптомы этой революции проявились в 1982 году, когда Джейн Фонда, выпускница Эсалена, сняла свой видеокурс упражнений по аэробике Workout Video, который разошелся более чем миллионным тиражом и дал начало фитнесмании, не закончившейся по сей день. В следующем году в американских роддомах начало происходить нечто странное. Как минимум с 1880 года, как показывает исследование, охватывающее свыше 300 миллионов человек, родители обычно называли своих детей традиционными именами, такими как Джон, Мэри или Линда. Но в 1983 году впервые резко выросло количество необычных имен, и эта тенденция продолжала усиливаться в 1990-х и 2000-х годах. Как считает профессор Джин Твендж, одна из авторов этого исследования, отцы и матери выбирали уникальные имена, надеясь, что благодаря этому их ребенок «будет выделяться и станет звездой».

Именно во время этой маниакальной фазы индивидуализма началась одержимость самоуважением – плодом экзальтированного соития идей Айн Рэнд, Эсалена и неолибералов, причем это была любовь с первого взгляда. Воплощением всех трех идеологий стал удивительный человек, еще один выпускник Эсаленского института и видный член законодательного собрания штата Калифорния, Джон «Васко» Васконселлос, который последний раз упоминался мной в связи со злополучной конференцией «Духовная тирания», организованной институтом.

Васко был эксцентричным, мрачным и немного неряшливым человеком, склонным к затяжным депрессиям [51]. Он носил усы, отличался вспыльчивостью и не всегда следовал собственным словам о том, что каждый человек бесценен и достоин соответствующего отношения. По партийной принадлежности Васко был демократом, а кроме того, во многих отношениях, классическим неолибералом. Он однажды посетовал на то, что традиционные либералы «думают, будто люди не способны сами о себе позаботиться», и даже заявил, что сам не является либералом, поскольку не считает, «что большое правительство с кучей денег решит все проблемы». С гордостью говоря о своей вере в «индивидуальность, свободу и достоинство – американскую этику!», он хвалил консерваторов за их приверженность экономической свободе, но упрекал их в недостаточном внимании к разнообразию личностей. Он много лет пытался организационно оформить Движение за развитие человеческого потенциала, выдвигая законопроекты, основанные на его идеях. Одной из первых таких попыток стал его аналитический центр «Самоопределение», на логотипе которого изображалась фигура человека с буквой I на груди – от слова individual.

В 1986 году Васконселлос мог убедить скептически настроенного губернатора Калифорнии республиканца Джорджа «Дюка» Докмеджяна профинансировать три года работы специального комитета, который при поддержке бывшего соратника Айн Рэнд Натаниэля Брандена и многих других должен был заниматься изучением и продвижением идеи о важности высокой самооценки. Васконселлос находился под сильным влиянием опыта, полученного в Эсалене, и дружил с одним из родоначальников гуманистической психологии Карлом Роджерсом. Он с упорством и жаром проповедника говорил, что истинная суть животного в человеке добродетельна. Он считал, что, убедив всех нас в нашей уникальности и замечательности, он сможет сделать нас более счастливыми и успешными участниками этой новой геймифицированной экономики. Он утверждал, что низкая самооценка является первопричиной целого ряда социальных проблем, включая безработицу, академическую неуспеваемость, жестокое обращение с детьми, бытовое насилие, бродяжничество и разбой, на решение которых один только штат Калифорния тратил более 10 млрд долларов ежегодно. По его искреннему убеждению, повышение самооценки граждан должно было послужить «социальной вакциной» и исцелить общество от многих болезней.

До 1980-х годов темой самооценки интересовались в основном педагоги, психотерапевты и повернутые на саморазвитии калифорнийцы [52]. Васко и его группа многое сделают для превращения ее в продукт поп-культуры, влияющий на нас и сегодня. Но, увы, его усилия не только не спасли нас и не решили ни одной из упомянутых социальных проблем, но даже вышли боком.

Причина, по которой его проект с треском провалился, заключается в том, что основан он был на лжи. История Васко и его комитета никогда не рассказывалась без купюр. Я потратил год, чтобы восстановить ее: копался в архивах, прочел тысячи писем, отчетов, документов и газетных статей, общался с очевидцами тех событий. То, что я обнаружил, сложилось в удивительную историю о власти, заблуждениях, страшных непредвиденных последствиях, об амбициях и обмане.

В детстве Джон Васконселлос был самым совершенным комочком совершенства. Оно распирало его так сильно, что, казалось, он вот-вот лопнет от благочестия, скромности и усердия. Он родился первым из трех детей в семье, появившись на свет 11 мая 1932 года, в среду, в час ночи. Он был примерным католиком, прислужником в церкви, лучшим учеником в классе, а его мама могла поклясться, что он всегда-всегда вел себя хорошо. Маму он обожал и цеплялся за нее так сильно, что раздражал этим отца, который однажды, перед началом нового учебного года, объявил, что его отправляют в школу-пансион в Сан-Хосе. Для Васко это было шоком. Он долго плакал и возненавидел отца за то, что тот сделал. Однако вскоре он привык к пансиону и стал прекрасно успевать. Он хотел стать врачом, пока не увидел разрезанного пополам червя. Отвратительное зрелище двух извивающихся половинок отбило у него это желание. Как-то раз он решил войти в ученический совет, но помешала одна проблема: маленький Васко страдал от низкой самооценки.

Как набожный католик он всегда знал, что люди порочны и нуждаются в исправлении. Несмотря на свое примерное поведение, он все равно оставался грешником. Более того, он так ненавидел себя, что любое положительное высказывание о нем приводило его в состояние сильной тревоги. Когда мама хвалила его за отличные оценки, он сердито смотрел на нее, испытывая смесь гнева и стыда. Позже, в 1952 году, его возлюбленная Нэнси Ли писала ему: «Я и не отдавала себе отчета в том, что ты почти идеален, пока не перечитала твое письмо. Больше всего меня поразила скромность, с которой ты описываешь свои достижения». Он стеснялся своей наготы и настолько неловко себя чувствовал перед аудиторией, что, когда перед выборами школьного совета ему нужно было произнести речь, он мог выдавить из себя лишь «голосуйте за меня». Из-за низкой самооценки он проиграл тогда и продолжал проигрывать. В восьмом классе он пытался стать президентом класса. «Мне не хватило одного голоса. Моего собственного», – рассказывал он впоследствии. Он не голосовал за себя: «Меня учили никогда не использовать слово „я“, никогда не думать и не говорить о себе хорошо».

Закончив иезуитский Университет Санта-Клары, где он изучал право, и недолго поработав юристом, Васко ударился в политику. В 1966 году он был избран в законодательное собрание штата Калифорния. Но его эго начало его подводить. Невероятный успех, которого он достиг к 33 годам, совершенно не сочетался с тем, как он к себе относился. Казалось, его мозг не мог совладать с противоборствующими силами: мир говорил ему, что он очень много значит, а его эго твердило, что он ничем не лучше презренного разрезанного червя. При росте 190 сантиметров и весе 90 килограммов он шагал по зданию законодательного собрания с сердитым и озабоченным видом, всегда в строгом черном костюме, безупречно белой рубашке, с прямым, как стрела, галстуком и по-офицерски аккуратной стрижкой. Это его состояние сдерживаемой напряженности, из-за которого он словно трещал по швам, с каждым днем становилось все более нестабильным. Долго так продолжаться не могло. Первый звоночек прозвенел еще четыре года назад, когда он получил письмо от старого приятеля, соседа по комнате в студенческом общежитии, который ругал его за холодность и отстраненность и обвинял его в том, что он не умеет любить. Но именно тот первый год в новой должности по-настоящему разбил его. «Мне вдруг стало ясно, что я, мое самовосприятие и моя жизнь совершенно оторваны друг от друга, – говорил он. – Боль и смятение казались столь нестерпимыми, что мне пришлось обратиться за помощью».