Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 30)
«Тошноту».
«Но каково ощущение?»
«Это напоминает мне о том, когда я пил. Похоже на похмелье. Словно яд в желудке».
«Это образ. Заметьте разницу между ярлыком и собственно ощущением. Опишите ощущение в животе».
Я на мгновение задумался: «Кажется, какое-то шевеление».
Шевеление?
«Что?» – переспросила она.
«Э-э… шевеление», – повторил я.
«Шевеление? – недолгая пауза. – Ладно. Направьте дыхание в шевеление».
Я направил.
«Направьте дыхание в потные ладони. Не пытайтесь их сдерживать. Пусть висят. Направьте дыхание в шевеление. Хорошо. Что еще вы осознаёте?»
«Я вроде бы наклоняюсь вперед-назад. Раскачиваюсь».
«Смотрите Рону в глаза и следите за тем, как качаетесь. Глаза открыты. Направьте дыхание в раскачку. Шевеление не пропало? Если нет, направьте дыхание в него. Что еще вы осознаёте?»
«Я просто… – мой голос сделался тонким. – Я просто чувствую себя абсолютно пустым».
«Это образ. Говорю вам, он отражает некое ощущение».
«Понятно», – сказал я ледяным тоном.
«Испытываете ли вы какое-то чувство, связанное с пустотой?»
«Э-э… а она с чем-то связана? – глядя на ослепляющий белый свет, я чувствовал, как меня затягивает в пустоту. – Пожалуй, именно это я в последнее время ощущаю – пустоту от того, что мне исполнилось сорок и в моей жизни образовался вакуум».
«Это ваше восприятие себя. Вам исполнилось сорок, и вы задаетесь вопросом, чего же вы достигли. Кто-то когда-нибудь говорил вам, что вы должны именно так о себе судить?»
И вдруг впервые за много лет, нежданно-негаданно, я заплакал. Мне не верилось, что это происходит.
«Да, вот это уже по-настоящему, – сказала Пола. – Это ваш опыт. Дышите».
Я едва мог говорить. «Я просто… Ох… Я просто… Я не уверен, что я хороший человек».
«Это трудно, – продолжала она. – Но это то, что в вас застряло. Дышите. Отпустите свои руки. Не закрывайте глаза. Смотрите на Рона. Расскажите про яд. Вы были алкоголиком?»
«Да».
«Вы вели себя плохо в детстве?»
«Да».
«Готова поспорить, вы были озорник. Что вы делали?»
«Ох, я мешал учителям вести уроки. Я хотел, чтобы все внимание было направлено на меня. А теперь все наоборот. Я избегаю внимания».
«Потому что вы хотели отречься от этого парня. Вы старались очиститься, но все это время подавляли себя, злились на себя и были несчастны».
«Наверное, я еще в школе понял, что раздражаю людей. Я их бесил».
«У меня есть для вас задание. Я хочу, чтобы вы стали тем парнем. Четырнадцатилетним. Вы его оттолкнули, а он – ваша неотъемлемая часть. Это был сильный парень. Бунтарь. Он хотел подчиняться страху. Но затем вы решили очиститься и стать хорошим мальчиком. Но посмотрите-ка на себя. Вот вы стоите тут и говорите: „Моя жизнь не ладится. Я зол. Я мудак“. Так что, хотя вы замазали его хорошим поведением, это ничего не значит. Потому что в результате вы отвергли себя. Теперь вам нужно сыграть того парня».
Я сошел со сцены в оцепенении. Все прошло крайне неудачно.
В тот вечер мне удалось избежать внимания группы, опоздав к ужину на двадцать минут и уединившись за столиком вдалеке от них. После ужина я залез в постель, размышляя об Эсалене и стараясь отвлечься мыслями о Фрице и его эрекции. Через несколько часов я все еще ворочался, в ужасе думая о предстоящем задании. Я с трудом мог вызвать в памяти того крикливого и жадного до внимания школьника, коим я когда-то был, не говоря уже о том, чтобы вжиться в его шкуру. За минувшие годы мне каким-то образом удалось стать его полной противоположностью. Теперь я люблю одиночество. Мне нравится в одиночку работать, ходить в походы и в кино, ужинать в ресторанах, ездить в отпуск. Поэтому я и переехал за город – в тихий домик в самом конце старой разбитой частной дороги.
Проблема тут в том, что чем чаще ты предпочитаешь остаться один, тем сильнее всем остальным хочется оставить тебя в покое. Изоляция вызывает паранойю. Ваши худшие страхи насчет себя и окружающих заполняют созданную вами тишину, делая вас все более робким, брюзгливым и нерасположенным к человеческой компании, – и вот вы сидите дома с задернутыми шторами и скалитесь на звонящий телефон: «В кого я превратился?» А превратились вы в старпера, то и дело закатывающего глаза и громко вздыхающего в очереди к кассе. Одиночество – как мотор, который сам себе производит топливо и мчит вас все быстрее и быстрее к упокоению.
Но в четырнадцать лет я обожал общаться. Я вечно звал друзей встретиться у супермаркета Woolworth в воскресенье или пойти распивать в лесу украденный амаретто. Иногда они отказывались, и это меня озадачивало. Как можно не хотеть куда-нибудь пойти? Это же весело! Это приключение! Это жизнь! Тогда у меня были друзья, но и врагов хватало. Как минимум дважды я умудрился настроить против себя почти всех, кого я знал. Я был развязный, пакостливый, неприятный.
Я вспомнил одну субботнюю ночь, когда мы с друзьями по школе зашли в «Макдональдс» после кино. Там проходила специальная акция – мгновенная лотерея, и кто-то заметил внизу постера надпись мелким шрифтом «Покупка не обязательна». Это означало, что можно было просить билеты снова и снова, бесконечно выигрывая картошку фри и молочные коктейли. Это было потрясающе, прямо-таки лазейка мечты. Мы сидели за несколькими столиками с набитыми животами и серебристыми от фольги на лотерейных билетах ногтями, и все смотрели на меня, а я был так рад, потому что как раз откалывал какую-то безумную шутку, что-то
Когда я думаю о подобных случаях (а их много), из моего горла вырывается стон, меня всего передергивает, ладони сжимаются, и я застываю. Это может произойти где угодно: посреди улицы или в супермаркете. Я просто останавливаюсь, вздрагиваю и издаю звук, как будто из меня физически исходит стыд. И не только воспоминания юности вот так подкрадываются и бьют меня изнутри. Это может быть что-то произошедшее на прошлой неделе. Как будто мое «я» набрасывается на само себя, вспоминая время, когда оно забрело слишком далеко от идеальной модели, и наказывая себя за неудачу.
Хотя со времен учебы в школе я, разумеется, изменился, все равно, оглядываясь назад, я испытывал странное чувство – находя произошедшее связным и последовательным. Не то чтобы я сомневался в правильности слов Брюса Худа об иллюзорности устойчивого, подобного душе ядра. Но меня тем не менее не оставляла мысль о некоем общем знаменателе. Как будто разные варианты меня являлись разными реакциями на одну и ту же проблему и мое сознание пробовало решить ее то так, то эдак. Оно испробовало развязность и вызывающее поведение, затем алкоголь и наркотики, а теперь настала фаза собак и одиночества. Возможно, именно
Ну да ладно, ведь мой интерпретатор левого полушария уже предлагал подходящий термин благодаря моему разговору с профессором Гордоном Флеттом – невротический перфекционизм. Мы – те самые люди, склонные к тревоге и беспокойству, ощущающие «огромный разрыв» между тем, кем они являются и кем должны быть. Мы делаем широкие обобщения насчет самих себя, считая неудачу в чем-то одном признаком провала нашего «я» вообще. А это вызывает жгучую ненависть к себе.
Мне кажется, что я вот-вот нарушу некий священный закон нашей культуры, ведь я собираюсь сделать признание, которое наверняка вызовет у многих презрительное отвращение, и все же вот оно: изрядную часть жизни я провожу в состоянии ненависти к себе. Не знаю, почему люди неохотно в этом признаются, но уверен, что это не редкость. Возможно, дело в том, что это (хотя и не обязательно) предполагает жалость к себе, а такое качество крайне непривлекательно. Когда мы замечаем его в других, оно рождает в нас чувство сердитой брезгливости, и это отнюдь не случайно. Нашему зацикленному на историях мозгу хочется, чтобы встречаемые им «я» вели себя героически, с оптимизмом преодолевая жизненные испытания. В противном же случае он реагирует инстинктивно, как если бы речь шла о заразной болезни.
Но в этом-то и проблема. Когда людей одолевают мысли о самоубийстве, они часто сопровождаются ненавистью к себе, а из-за описанного выше культурного табу мы не хотим в ней признаваться. Мы определенно не желаем ни с кем говорить об этом, особенно если склонны к перфекционистскому мышлению и чувствительны к сигналам неудачи. Сначала нам становится неловко из-за этого чувства, а потом в наступившей тишине стыд и ненависть к себе набирают силу.
Мне кажется, ненависть к себе возникает, когда способность мозга к представлению событий в героическом свете дает сбой. Когда мы счастливы, мы себе нравимся, успешно осуществляем свои значимые проекты, делаем лучше свою жизнь и мир вокруг. Мы отвлекаемся от правды, заключающейся в том, что в нас есть глубокие и многочисленные изъяны, что наше существование в конечном итоге бессмысленно, что живем мы в царстве хаоса и несправедливости и что и мы, и все наши близкие однажды умрем. Когда сознанию не удается отвлечь нас в достаточной мере, все это может задевать нас очень сильно. Порой кажется, что стоит слишком быстро повернуть голову – и увидишь бездну. Даже в самые будничные моменты – когда ждешь зеленого сигнала светофора или стоишь в очереди за мороженым – безнадежность так и дышит в спину.