Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 27)
Люди продолжали выходить. Одна женщина пожаловалась, что отец обогнал ее, когда они бежали наперегонки, из-за чего она выросла слишком напористой. Другую отец заставлял чувствовать себя «невидимой», и в результате, став взрослой, она так и живет всю жизнь. Еще одна, плача, призналась, что «отец однажды назвал меня сукой, будто это был пустяк». Наконец, на сцену вышел один из немногих мужчин: красивый широкоплечий финский архитектор, чей отец – успешный музыкант – хотел, чтобы тот стал знаменитым виолончелистом. «Помню, мне было семь. Ты смотрел, как я играю, а на лице читалось: „Какой кошмар, просто не верится“, – сказал он, рыдая от этого воспоминания. – Как же я зол! Я ощущаю эту злость вот здесь». Скорчив гримасу, он схватил себя за промежность.
Поскольку я уже немало знал о мужских самоубийствах и недостижимости для многих мужчин идеального сочетания заботы и силы, мне становилось жаль всех этих отцов, о которых люди отзывались с такой ненавистью. Я ерзал в кресле, сгибая и разгибая пальцы и дрыгая ногой, пока участники один за другим поднимались и спускались со сцены. Я считал их в уме, пока моя очередь неумолимо приближалась, и очень-очень сильно хотел исчезнуть.
Фриц. Так к нему обращались, несмотря на известность. Просто Фриц. Однако не следовало обольщаться и принимать эту фамильярность за дружелюбие. Фриц мог запросто окатить вас безжалостным презрением, причем на глазах у всех. В детстве его не баловали: мать наказывала его плетью и выбивалкой для ковра, а отец обзывал «куском дерьма». Он был исключен из школы, отвергнут и осмеян проституткой в тринадцать лет, не смог пройти стажировку и наконец, страшась губительных последствий мастурбации, выучился на психоаналитика. Он бежал из Германии в 1933 году, оказавшись в нацистском черном списке, и в итоге обосновался в Южной Африке. Там он достиг успеха и разбогател на поприще психоанализа, оставаясь его преданным (хотя и склонным к ревизионизму) последователем до злополучной встречи в Вене с самим маэстро – «болезненного и важного в историческом плане события, которого он так и не простил Фрейду», как написал замечательный эсаленский биограф Уолтер Труэтт Андерсон.
В институте Фриц прославился почти навязчивой критикой своего бывшего гуру, которого он оскорблял (равно как и сотрудников Эсалена) при любой возможности. С его точки зрения, идеальное «я» в высшей степени аутентично, никогда не подвергает себя цензуре и бескомпромиссно в поведении. Вместо того чтобы подавлять свою сексуальность (в старомодной европейской манере), Фриц не стесняясь демонстрировал всем свою эрекцию, направляясь голышом к знаменитым горячим источникам. Он клеился почти к любой женщине, оказавшейся в его поле зрения, а если та не возражала, то непременно поглаживал ее гениталии. Он любил носить шлепанцы и пижаму, а заговаривая с молодыми красотками, с хвастливой решительностью представлялся «грязным старикашкой». Как минимум однажды в ответ на это он услышал фразу своей мечты: «А я грязная девчонка», – после чего случилось то, что случилось.
Фриц получил широкую известность как основоположник гештальт-терапии, некоторые элементы которой мне предстояло испытать на себе в ходе курса «Максимум». Он отвергал подход Фрейда, искавшего ключ к проблеме в прошлом, и вместо этого заставлял пациентов признать абсолютную истину того, кем они являлись в данный момент, сколь бы травматичной или неприятной она ни была. Его групповые сессии всегда проходили «строго по принципу „я и ты, здесь и сейчас“», говорил он, предупреждая, что «всякое бегство в будущее или прошлое будет рассматриваться как вероятное сопротивление текущей встрече». Он усаживал клиента в «горячее кресло», сидя в котором тот описывал физические ощущения в своем теле (скажем, потные ладони или покалывание в пальцах), или представлял напротив себя отца или мать, или исследовал внутренний конфликт, озвучивая доводы двух разных сторон своей личности.
Идея заключалась в том, чтобы с головой уйти в каждую роль, без рефлексии, прочувствовать ее до конца, а Фриц при этом безжалостно отмечал все признаки вашей «неискренности», от уклончивости в ответах до особых движений глаз или подрагивания мизинца. Язык тела занимал его больше всего: «Я почти не обращаю внимания на слова пациента и сосредотачиваюсь на невербальном уровне, поскольку он в меньшей степени подвержен самообману», – объяснял он. Если бы вы не успели ему настолько наскучить, чтобы усыпить его, он, возможно, назвал бы вас «плаксой», «мудаком» или «мозготрахом». Во время одного из сеансов в 1966 году Фриц обвинил Натали Вуд (актрису, снявшуюся в фильмах «Бунтарь без причины» и «Вестсайдская история») в «полнейшей фальшивости», сказав ей, что она «просто избалованная и вечно капризничающая соплячка». Он схватил ее, силой положил на свое колено и отшлепал.
Участники должны были «принять» правду о том, что их внешнее поведение говорило об их внутренней сущности, и взять на себя ответственность за нее. Если терапия оказывалась тяжелой и заставляла человека расплакаться, его высмеивали. Того, кто пытался помочь плачущему человеку, тоже высмеивали. Задача Фрица, как он говорил, сводилась к тому, чтобы «манипулировать человеком и приводить его в смятение, чтобы он вступил в конфликт с самим собой». Он стремился достичь состояния радикальной аутентичности, беззастенчивого признания своего истинного глубинного «я», «превратить бумажных людей в настоящих». Главная цель человека, по его мнению, состояла в том, чтобы «быть самим собой». Эти идеи, конечно, популярны и сегодня, особенно в социальных медиа и на телевизионных реалити-шоу, часто поощряющих выставление напоказ подноготной своей личной жизни и «естественность» поведения, какими бы отвратительными они ни казались.
Середина 1960-х была для Эсалена зажигательной, фееричной порой. В их брошюре от 1965 года с гордостью говорилось, что «уже сейчас доступны новые инструменты и техники развития человеческого потенциала (малоизвестные широкой публике и большей части интеллектуального сообщества); многие другие находятся на стадии разработки. Мы подошли к головокружительному и опасному рубежу и должны по-новому ответить на старые вопросы: „Каковы пределы человеческих возможностей и границы человеческого опыта? Что значит быть человеком?“» В одном только 1966 году примерно четыре тысячи искателей духовных приключений (докторов, социальных работников, клинических психологов, учителей, студентов, директоров, инженеров и домохозяек, как уточнялось в статье New York Times) отправились в долгую поездку по первому шоссе, чтобы выяснить это. На территории института часто можно было услышать фразу «Матушка Эсален разрешает», и она действительно разрешала: обнаженный массаж, групповой секс, физическую агрессию и грандиозную психоделию; здесь взрослые мужчины заново переживали рождение, девушки в ночных рубашках играли на флейтах у бассейна, устраивались встречи с такими знаменитыми визионерами, как Кен Кизи, Джозеф Кэмпбелл и Тимоти Лири. Фриц вешал на стену очки, оставленные клиентами, к которым якобы вернулось идеальное зрение благодаря его сеансам, а в другой группе три женщины будто бы испытали спонтанные оргазмы. Джейн Фонда приезжала в Эсален, чтобы постичь дзен, и между делом закрутила роман с одним из основателей института Ричардом Прайсом. Другой его основатель, Майкл Мерфи, называл происходившее в Эсалене не иначе как «революцией сознания».
Несмотря на шероховатость отношений Фрица с основателями института, они построили для него дом с видом на горячие источники за огромную по тем временам сумму в 10 000 долларов. Ему даже посвятили целый раздел в брошюре. Но вскоре у короля Эсалена появился соперник. Уилл Шутц был на тридцать лет его моложе, преподавал в Гарварде и медицинском колледже имени Альберта Эйнштейна, а также только что написал книгу, которая за первые несколько месяцев его работы в институте стала бестселлером. Она называлась «Радость»; это состояние Шутц описывал как «чувство реализации собственного потенциала». Он вдохновлялся Карлом Роджерсом и считал, что в людях заключено предостаточно радости, но общество мешает им, подавляя ее так же, как мы подавляем свое истинное «я».
Вместе с этим возникла радикальная теория самоответственности, опровергавшая старую христианскую модель, согласно которой у Бога есть план для каждого из нас и повлиять на него можно лишь добродетелью и молитвой. Теперь же Бог оказался внутри эго, а не на небесах, из чего следовало, что первопричина нашей судьбы находится там же. С точки зрения Шутца, все происходящее с нами, включая болезни и несчастные случаи, мы навлекаем на себя сами. «Не бывает жертвы обстоятельств, – говорил он. – Причина всякой болезни или травмы заключена внутри, и только пациент способен исцелить себя. Именно вы сами изначально решаете болеть».
На групповых встречах Шутца человека обычно подталкивал к состоянию радикальной правды не психотерапевт, как в случае гештальт-модели Фрица, а другой участник. Но, как и Фриц, Шутц утверждал, что для достижения свободы и радости необходимо быть «настоящим». Лишь узнав правду о себе, можно сбросить оковы. Один из его последователей говорил об этом так: «Подчиняясь договору этой встречи, я говорю, что чувствую по отношению к тебе. Соображения вежливости, доброты или такта временно не учитываются. Договор встречи заменяет привычный общественный договор».