Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 26)

Хаксли призывал создать своего рода базовый лагерь для поисковых исследований «человеческих потенциальных возможностей». Среди его слушателей в тот день присутствовал мужчина, которому в голову пришла на удивление сходная идея. Двадцатидевятилетнему Ричарду Прайсу вместе с его партнером, тоже выпускником психологического факультета Стэнфордского университета, Майклом Мерфи предстояло основать святую святых Движения за развитие человеческого потенциала. Мерфи и Прайс были верными сынами американской коллективной экономики и с большим интересом изучали восточные духовные практики, а Мерфи даже провел полтора года в индийском Пондичерри, занимаясь медитацией.

Вначале это было площадкой для проведения серьезных лекций, но затем превратилось в нечто гораздо более странное, когда в 1963 году здесь впервые состоялись вдохновленные Карлом Роджерсом сеансы групповой психотерапии. Мерфи описывал их как «интенсивные сессии по преодолению стресса, часто продолжавшиеся двое суток подряд, во время которых пятнадцать или более участников, находившихся в одной комнате, проявляли и обсуждали свои чувства друг к другу». Его с Прайсом «базовый лагерь» вскоре обрастет легендами, скандалами и самоубийствами. Он станет местом, где Роджерс, наряду с большинством (если не всеми) самых влиятельных мыслителей и лидеров гуманистической психологии, проводил семинары и все более сумасшедшие сессии, где громко звучали идеи, которые изменят «я» всей Америки, а затем и всего мира. Это место называлось Эсален.

Официальная миссия Эсаленского института гласит: «каждый человек так или иначе несет в себе божественный потенциал; этот потенциал можно раскрыть – особым систематизированным путем, чтобы помочь не избранным, но многим найти в себе неисчерпаемые возможности для обучения, любви, глубоких чувств и творчества». Основываясь на идее Роджерса о «терапии для нормальных», они верили, что глубинная сущность человека имеет божественную природу и все, что нужно сделать, – раскрыть ее. Профессор социологии Марион Голдман пишет, что одной из причин особой привлекательности Эсалена для американцев стало то, что здесь на фундаментальном уровне было пересмотрено определение психотерапии: теперь это было не лечение душевных болезней, а основа личностного роста. Помимо этого, здесь начали популяризировать «духовные» практики, такие как йога, массаж и медитация, связанные с почитанием божественной сущности самого человека, а не бога из какой-либо священной книги. «Эсален сыграл важнейшую роль во введении и продвижении эзотерической культуры, которая впоследствии влилась в культуру мейнстримную, – пишет Голдман. – Тысячи американцев считают себя „духовными“, но не „религиозными“, потому что в институте им был показан способ раскрытия божественной сущности без того, чтобы примкнуть к адептам того или иного вероисповедания… Главным посылом и краеугольным камнем философии Эсалена стало утверждение, что божественная природа присуща всем существам и что мы и есть боги». Эта особая форма духовности, помещавшая источник божественного совершенства внутрь человеческого «я», постепенно завоевала весь мир.

В полдевятого вечера, сверяясь с картой и прокладывая путь между зданиями с характерными названиями («Маслоу», «Хаксли», «Фриц»), я наконец добрался до «Большой юрты», оказавшейся не такой уж и большой круглой постройкой с деревянными полами и потолком, напоминающей театр. Здесь имелись сцена и мощные прожекторы, направленные в ее центр. Я в нерешительности сел с краю в последний ряд, поодаль от примерно двадцати других слушателей, и вскоре увидел, как под софиты вышла Пола Шоу, руководитель курса. Я не представлял, чего ожидать, зная лишь, что курс продлится шесть дней, а работать мы будем с утра до позднего вечера, часто до полуночи. Несколькими месяцами ранее, когда я бронировал место по телефону, сотрудница Эсалена заверила меня, что этот курс ближе всего к сессиям групповой психотерапии, проходившим здесь в 1960-е годы. В каталоге говорилось, что в институте у курса «почетный статус» и он считается «обрядом посвящения» для сотрудников. Его рекламировали как «путешествие вглубь человеческой природы», из которого я должен был вернуться в состоянии «большей аутентичности». Авторы обещали «возможность выразить себя так, как вы, наверное, всегда мечтали, но не считали возможным». Курс назывался «Максимум».

Пола Шоу заняла стул в центре сцены и молча сканировала нас, прикусив нижнюю губу; ее глаза светились угрозой и упоением. Она родилась в Бронксе в 1941 году и, как вскоре стало ясно, сохранила жесткость и проницательность, характерную для его жителей, хотя остротой слуха в свои семьдесят четыре года похвастать уже не могла. Она молчала. Молчание затягивалось. Чем дольше висела тишина, тем больше нарастало напряжение. Люди начали ерзать, покашливать и хихикать. А она все равно ничего не говорила. Она мастерски завладела нашим вниманием. И вдруг… «Добро пожаловать на максимум!»

После краткого приветствия напряжение спало, и она начала раздавать приказы. «Процесс пошел, – гаркнула она. – Как только вы согласились, пути назад нет. Вы приняты. Отказаться нельзя. Я не хочу, чтобы вы разговаривали с кем-либо вне семинара. Когда мы делаем перерыв, вы не выходите. В номера не возвращаться. Соблюдайте конфиденциальность. Можете потом свободно рассказывать обо всем, что увидите здесь, но не упоминайте имен. Не приносите бутылки с водой. Люди нынче вечно сосут свою воду». Она изобразила человека, чавкающего соской. «И прошу вас, на этой неделе не пользуйтесь интернетом. Вы в процессе. И не разговаривайте друг с другом о том, что здесь происходит. Не анализируйте процесс. Если кто-то расстроился, расплакался, не утешайте. Что мы делаем, когда обнимаемся?» С елейной улыбкой на лице она изобразила обнимающего человека. «Мы подавляем. Утешая, мы хотим сделать лучше себе».

Снова замолчав, она принялась медленно оценивать наши лица и кивать, как будто приходя к неким тайным выводам. «Это вам не курс на подушках, – заявила она, и ухмылка пробежала по ее узким губам. – Здесь вы будете развивать себя. Я занимаюсь этим уже тридцать лет, и поверьте, это не развлечение. Мы трансформируем жизни людей. Понятно? Итак, вот основные принципы. Есть три правила, первое связано с Аристотелем: вещь есть то, чем она является. – Она встала и подняла свой стул перед собой. – Это стул. У него пластиковое сиденье и металлические ножки. У него есть некоторые свойства, вес, высота, ширина. Он – то, что есть. Уяснили? Ладно. Правило второе: принимайте. Правило третье: проявляйте творческий подход. – Она снова села, и ее лицо расплылось в улыбке. – Надеюсь, вы готовы. Потому что сейчас мы вас хорошенько встряхнем».

Пока Пола говорила, публику охватывала какая-то сюси-пусичная атмосфера. Воздух будто сделался липким. Участники на первых рядах смотрели вверх на нее неотрывно. Казалось, сами их веки вытянулись, чтобы полные мольбы глаза могли еще чуточку приблизиться к ней. Они прижимали к груди сложенные домиком кисти рук и смеялись ровно тогда, когда следовало. Я наблюдал издалека, вжимаясь в кресло.

Нам предстояло по очереди выйти на сцену и «привязаться» к кому-то, с кем мы встретимся взглядом, а затем описать ощущения, возникшие в теле. Нам нельзя было обозначать их привычными клише и говорить, что мы «нервничаем» или что нам «не по себе» и тому подобное, ведь это язык нашей «системы». Здесь нам следовало заново открыть для себя чувственную реальность, описывая сами ощущения, а не ярлыки, которые мы привыкли на них навешивать. Задача состояла в том, чтобы уподобиться детям, которые выражаются свободно, пока общество взрослых их не задавит. «Дети есть дети, – сказала Пола. – Мысль о том, чтобы выйти из зоны комфорта и стать всем тем, чем вы можете быть, пугает. Она угрожает укладу нашей жизни и рамкам, в которых мы существуем».

Я подался вперед от любопытства: что же произойдет дальше? Эта реальность, противопоставляемая «системе», напомнила мне об интерпретаторе левого полушария и его конфабуляциях. Мы чувствуем то, что чувствуем, а голос в голове пытается обозначить и объяснить эти чувства, хотя и не знает о них напрямую. Возможно, думал я, Пола в чем-то права. Когда она говорила о первом правиле, «связанном с Аристотелем», меня на секунду словно пронзило током. Вещь есть то, чем она является. Примите ее. Как бы мне ни хотелось вернуться в Англию и забраться в постель со своими собаками, как только она это сказала, я сразу понял, что снова оказался в нужном месте.

На сцене под прожекторами уже наметилась четкая схема. Человек выходил вперед и ловил чей-нибудь взгляд, а затем описывал свои ощущения. Они говорили о страхе, чувстве собственной неполноценности, стыде и так далее, после чего Пола произносила примерно следующее: «Кто-то в вашем прошлом заставил вас чувствовать это. Кто?» И почти всегда в ответ звучало «мой отец». Пола приказывала им «посадить его туда» – вообразить, будто человек в зале, к которому они «привязаны», и есть их отец. «Что вы хотите ему сказать?» И тут начинали литься слезы.

Женщина шестидесяти с чем-то лет с длинными седыми волосами, темным загаром и глазами как у бладхаунда призналась, что у нее дрожат ноги. «Направьте дыхание в эту дрожь», – приказала Пола. Она послушалась. Дрожь стала заметной. Пола спросила, кто вызвал это ощущение. «Мой отец», – ответила та. «Так посадите его туда». У женщины затряслись руки, а затем плечи. Она всхлипывала, воображая своего отца и ругая его, словно сумасшедшая. «Ты хотел, чтобы я стала инженером и думала как математик, – причитала она. – Я попросила у тебя набор юного химика, лишь бы порадовать тебя». Ее дрожь все усиливалась, глаза раскраснелись от слез, а голос стал выше на целую октаву, и она провыла в темноту: «Ты всегда хотел, чтобы я мыслила последовательно». Теперь уже тряслось все ее тело, заставляя ее подпрыгивать. Пола спросила: «Какой звук связан с дрожью?» Продолжая трястись и подпрыгивать на несколько дюймов от пола, она закричала: «Хак! Хак! Хак! Хак!»