Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 124)

– Я скажу вам, когда придет время, – отвечал я. – Оно еще не настало, – может быть, оно никогда не настанет. Может быть, я никогда не упомяну об этом Лоре, а теперь должен молчать даже перед вами, пока не уверюсь, что имею на это право и могу говорить, не боясь причинить вам вреда. Оставим этот предмет. Поговорим о более неотложных вопросах, требующих нашего внимания. Вы скрыли от Лоры, великодушно скрыли от нее смерть ее мужа…

– О Уолтер! Без сомнения, пройдет еще немало времени, прежде чем мы скажем ей об этом, правда?

– Нет, Мэриан, лучше вам рассказать ей теперь, пока она не прознала о смерти сэра Персиваля как-нибудь случайно. Избавьте ее от всех подробностей, но скажите ей – очень мягко, очень осторожно, – скажите ей, что он умер.

– У вас есть еще причина, чтобы она узнала о смерти своего мужа, помимо той, что вы назвали, Уолтер?

– Да.

– И она имеет отношение к тому, о чем вы не хотите до времени говорить мне и о чем, может статься, никогда не скажете Лоре?

Она выделила голосом свои последние слова. Я отвечал ей утвердительно.

Лицо ее побледнело. С минуту она смотрела на меня с печальным и задумчивым интересом. Непривычная нежность затрепетала в ее темных глазах и смягчила выражение лица, когда взгляд ее скользнул в сторону пустого кресла, на котором совсем недавно сидела милая спутница всех наших радостей и печалей.

– Думаю, я поняла, – сказала она. – Я обязана сказать ей о смерти ее мужа ради нее и ради вас, Уолтер.

Она вздохнула, на мгновение задержала мою руку в своей, затем быстро отпустила ее и вышла из комнаты. На следующий день Лора уже знала, что его смерть принесла ей освобождение и что ошибка и несчастье ее жизни похоронены в его могиле.

Его имя больше никогда не упоминалось меж нами. С этого момента мы избегали в разговорах любых, даже самых незначительных намеков на тему его смерти, с той же тщательностью мы избегали намеков и на ту, другую тему, время для которой, по нашему обоюдному с Мэриан согласию, еще не пришло. Но мы постоянно думали об этом и жили этой мыслью. С еще большей, чем прежде, тревогой, иногда ожидая и надеясь, иногда ожидая и боясь, мы оба наблюдали за Лорой, пока наконец не настанет тот час, когда я смогу сказать…

Постепенно мы вернулись к своему обычному образу жизни. Я возобновил мою ежедневную работу, прерванную поездкой в Хэмпшир. Новая квартира стоила нам больше, чем мы платили за наши прежние маленькие и менее удобные комнаты; к тому же и без того возросшее по этой причине напряжение еще больше увеличивала сомнительность наших будущих перспектив. Непредвиденные обстоятельства, случись они в нашей жизни, могли бы в одночасье истощить наш скудный денежный фонд в банке, и тогда нам пришлось бы рассчитывать исключительно на мой заработок. Для улучшения положения, в котором мы оказались, мне было необходимо найти более стабильную и прибыльную работу, нежели та, которую мне предлагали до сих пор, – и я прилежно принялся за дело.

Но не стоит думать, что в этот период покоя и уединения, о котором я теперь пишу, я не стремился больше к той цели, с которой были связаны все мои помыслы и поступки. Эта цель месяц за месяцем ни на мгновение не ослабевала, не отпускала меня. Медленное вызревание ее предоставило мне возможность предпринять меры предосторожности, отдать долг благодарности и найти ответ на один остававшийся до сих пор неразрешенным вопрос.

Меры предосторожности, разумеется, относились к графу. Было крайне важно по возможности выяснить, собирается ли он в силу собственных планов оставаться в Англии – или же, иными словами, оставаться в пределах досягаемости для меня. Установить это мне удалось самым незатейливым образом. Адрес его в Сент-Джонс-Вуде был мне известен. Я порасспрашивал в окрестностях и нашел агента, в чьем распоряжении находился меблированный дом, в котором проживал граф, отправился к этому человеку и спросил, будет ли в обозримом будущем сдаваться внаем дом номер пять по Форест-Роуд. Ответ был отрицательным. Мне сказали, что иностранный джентльмен, занимающий в настоящее время эту резиденцию, возобновил договор еще на шесть месяцев и останется здесь до конца июня будущего года. А наш разговор с агентом состоялся в начале декабря. Все мои страхи улеглись – граф не ускользнет от меня.

Долг благодарности привел меня снова к миссис Клеменс. Я обещал ей вернуться и рассказать те подробности о смерти и похоронах Анны Кэтерик, которые был вынужден скрыть при нашем первом свидании. Обстоятельства переменились, теперь ничто не препятствовало мне посвятить добрую женщину в историю заговора в той степени, в которой это было необходимо. Искренняя симпатия и дружеское расположение к миссис Клеменс торопили меня исполнить данное ей обещание, и я исполнил его со всей добросовестностью и деликатностью. Не к чему отягощать эти страницы рассказом о нашем свидании. Скажу только, что встреча с миссис Клеменс напомнила мне об одном оставшемся неразрешенным вопросе, ответ на который мне еще предстояло отыскать, – вопросе о происхождении Анны Кэтерик по отцовской линии.

Множество мелких соображений относительно этого вопроса, ничего не значащих сами по себе, но чрезвычайно важных в своей совокупности, привели меня к выводу, в верности которого я решил убедиться. Заручившись согласием Мэриан, я написал майору Донторну в Варнек-Холл (где миссис Кэтерик провела в услужении несколько лет до своего замужества) с просьбой ответить на некоторые мои вопросы. Расспрашивал я его от имени Мэриан, упомянув, что мои вопросы имеют непосредственное отношение к истории ее семьи, что должно было объяснить ему все и извинить мое письмо. Когда я писал его, я не был уверен, что майор Донторн еще жив, но отправил письмо на случай, если он все же жив и захочет мне ответить.

Через два дня пришло подтверждение того, что майор Донторн жив и готов нам помочь.

Мысль, родившаяся в моей голове, когда я писал ему, и сущность моих расспросов станут совершенно очевидны читателю из его ответов. В своем письме он сообщил мне следующие важные факты.

Во-первых, «покойный сэр Персиваль Глайд из Блэкуотер-Парка» никогда не бывал в Варнек-Холле. Ни сам майор, ни кто-либо из членов его семьи не были знакомы с почившим джентльменом.

Во-вторых, «покойный мистер Филипп Фэрли из Лиммеридж-Хауса» был в молодости близким другом и частым гостем майора Донторна. Освежив свою память с помощью старых писем и иных бумаг, майор мог с уверенностью сказать, что мистер Филипп Фэрли гостил в Варнек-Холле в августе 1826 года и что он оставался там поохотиться весь сентябрь и часть последовавшего за ним октября. Потом он, если память не изменяла майору, уехал в Шотландию и довольно долгое время не возвращался в Варнек-Холл, куда снова приехал, уже будучи женатым.

Сами по себе факты эти не представляли большой ценности, но в связи с другими, известными нам с Мэриан, они вели к одному простому и неопровержимому выводу.

Зная теперь, что мистер Филипп Фэрли был в Варнек-Холле осенью 1826 года и что в это же время там жила в услужении миссис Кэтерик, мы знали также: первое – что Анна родилась в июне 1827 года; второе – что она имела необыкновенное внешнее сходство с Лорой; и третье – что сама Лора поразительно походила на своего отца. Мистер Филипп Фэрли принадлежал к числу красивейших мужчин своего времени. Во всем отличавшийся от своего брата Фредерика, он был любимцем и баловнем великосветского общества, особенно женщин, веселый, легкомысленный, увлекающийся, любвеобильный, чрезвычайно щедрый, по природе своей не совсем твердый в убеждениях и совершенно беззаботный относительно нравственных обязательств там, где дело касалось женщин. Таковы были известные нам факты. Таков был характер этого человека. Полагаю, нет никакой необходимости указывать на вывод, который напрашивался сам собой?

Прочитанное в свете этих новых фактов письмо миссис Кэтерик, вопреки ей самой, лишь подтверждало заключение, к которому я пришел. В нем она описала миссис Фэрли как «удивительно некрасивую женщину, заполучившую и женившую на себе одного из самых привлекательных мужчин в Англии». Это заявление было безосновательно и не имело отношения к действительности. Завистливая ревность (которая в женщине, подобной миссис Кэтерик, и должна была проявиться именно в такой мелочной злобе) показалась мне единственной причиной для проявления той особенной дерзости, с какой она отозвалась о миссис Фэрли при таких обстоятельствах, где это вовсе не было необходимо.

При упоминании о миссис Фэрли у нас, естественно, возникает новый вопрос: подозревала ли она когда-нибудь, чьим ребенком была маленькая девочка, которую привели к ней в Лиммеридж?

Свидетельство Мэриан давало на сей счет однозначный ответ. Письмо миссис Фэрли своему мужу, когда-то прочитанное мне Мэриан, то письмо, в котором она упоминала о сходстве между Анной и Лорой и сообщала о своей привязанности к маленькой незнакомке, было, без всякого сомнения, написано искренне, от чистого сердца. По дальнейшем размышлении представляется весьма сомнительным, что сам мистер Филипп Фэрли был гораздо ближе, чем его жена, к разгадке внешнего сходства двух девочек. Позорные обстоятельства, при которых миссис Кэтерик вышла замуж, желая сохранить незапятнанной свою репутацию, вынуждали ее молчать из предосторожности, а возможно, и из гордости, если предположить, что у нее были все средства написать отцу своего будущего ребенка в его отсутствие.