Уилки Коллинз – Отель с привидениями. Деньги миледи (страница 57)

Могла ли она – да и любая женщина на ее месте – противостоять такой твердости духа и ясности цели, такой решимости рассчитывать во всем лишь на себя, а не на баронский титул? А как противостоять прочим личным достоинствам и внушительной наружности – которая тоже немало значит? Изабелла была очарована, это бесспорно; и все же… все же что-то ее смущало.

В минуты одиночества она с невольной тоской думала о Моуди, и это сердило и озадачивало ее, ведь она всегда вела себя с ним честно, не подавала и малейшей надежды, что может когда-то ответить на его чувства. Но хотя ей не в чем было себя упрекнуть, странная печаль и сочувствие к этому человеку не оставляли ее. Бессонными ночами неясные голоса нашептывали Изабелле: «Вспомни о Моуди!» Что это – растущая в ее сердце безотчетная нежность к доброму другу? Она пыталась разобраться в себе и в собственных переживаниях, но, видимо, чувство – если только вообще оно не было плодом ее болезненного воображения – лежало где-то слишком глубоко, чтобы его можно было понять и оценить. Днем, среди предсвадебных хлопот, ночные мысли забывались. Она беспокоилась о том, что наденет на свадьбу, даже – втайне от всех – примеривалась к своей новой подписи: «Изабелла Гардиман». Словом, дни проходили гладко, не считая мелких стычек с тетушкой, да и в тех виновата была сама Изабелла. Несмотря на покладистый характер, в двух частных случаях она проявила необыкновенную твердость и не пошла ни на какие уступки. Во-первых, она отказалась написать Моуди и леди Лидьярд о своей помолвке; во-вторых, она решительно осуждала скрытность мисс Пинк в вопросе о причинах ее переезда в деревню. Лишь призвав на помощь все свое красноречие и напирая на интересы фамильной чести, тетушка смогла добиться ее молчаливого сообщничества.

– Нет уж, милая моя! – заявила она. – Когда бы речь шла только о тебе, я бы не настаивала – поступай как знаешь! Но ведь в случае огласки и я, как твоя ближайшая родственница, буду обесчещена; более того, тень твоего позора падет на священную память твоих родителей!

Этот напыщенный слог, который всегда был и остается коварным оружием в арсенале ханжества и предрассудка, сделал свое дело: с неохотою и тоской, но Изабелла все же согласилась молчать.

Мисс Пинк решила сначала известить о помолвке Моуди, приберегая напоследок высшее наслаждение сообщить ее милости, что «совершенно невозможное», по словам заносчивой леди, событие свершилось: Гардиман сделал предложение. В тот момент, когда она собиралась запечатать письмо к Моуди, Изабелла подошла к столу и очень непоследовательно, с точки зрения тетушки, попросила разрешения добавить постскриптум к письму, которое она же сама так упорно отказывалась писать! Мисс Пинк не успела даже взглянуть на приписку племянницы: отложив перо, Изабелла тотчас же запечатала конверт, после чего на целый день удалилась в свою комнату с «головной болью», которая на самом деле была болью сердечной.

Еще не все вопросы со свадьбой были решены, когда произошло событие, серьезно повлиявшее на дальнейшие планы Гардимана.

Он получил письмо с континента, требующее немедленного ответа. Один из европейских монархов решил произвести коренные изменения в составе и снаряжении своего кавалерийского полка и просил Гардимана помочь ему в наиважнейшем деле покупки и отбора лошадей. Отказаться было совершенно невозможно – не столько из-за заманчивости предложения, сколько оттого, что сам Гардиман был многим обязан своему августейшему корреспонденту. Самое позднее через две недели ему придется уехать из Англии и пробыть в отлучке не менее месяца.

С присущей ему стремительностью Гардиман предложил приблизить день свадьбы. Две недели между помолвкой и венчанием – срок по закону достаточный; тогда Изабелла сможет вместе с ним поехать за границу и провести восхитительный медовый месяц при дворе. Но девушка наотрез отказалась не только принять, но даже обсуждать такое предложение. И если мисс Пинк сетовала на слишком уж большую поспешность, то ее племянница приводила гораздо более веские доводы. Гардиман еще не известил о предстоящей женитьбе ни родителей, ни друзей, а Изабелла твердо решила не выходить за него, пока не убедится, что его семья отнесется к ней терпимо – даже если вряд ли стоит рассчитывать на более теплый прием.

Однако Гардиман был не из тех, кто легко отступает от задуманного даже в мелочах – а тут затрагивались его глубоко личные интересы. Он все еще пытался поколебать решимость Изабеллы, когда с вечерней почтой принесли письмо, еще больше осложнившее обстановку. Письмо было от леди Лидьярд к мисс Пинк и содержало не что иное, как ответ на отправленное накануне извещение о помолвке Изабеллы.

Ответ ее милости оказался на диво краток и выглядел так:

«Леди Лидьярд подтверждает получение письма, в коем мисс Пинк просит не сообщать о случившейся в ее доме пропаже мистеру Гардиману по причине того, что мисс Изабелла Миллер помолвлена с мистером Гардиманом и может в случае огласки предстать перед ним в невыгодном свете. Мисс Пинк просят не беспокоиться. Леди Лидьярд и не собиралась посвящать мистера Гардимана в свои домашние дела. Посылая наилучшие пожелания в связи с предстоящим событием, леди Лидьярд не сомневается в искренности и благих намерениях мисс Пинк, но тем не менее решительно отказывается верить в то, что мистер Гардиман действительно полагает жениться на мисс Изабелле Миллер. Леди Л. переменит свою точку зрения не ранее, чем увидит собственными глазами заверенное надлежащим образом свидетельство о браке».

Переходя на вторую страницу этого высокомерного – вполне в духе леди Лидьярд! – послания, мисс Пинк выронила сложенный листок с надписью: «Для Изабеллы». К своей приемной дочери леди Лидьярд обращалась с такими словами:

«Я совсем уже собралась ехать опять к тебе, когда принесли письмо от твоей тети. Бедная моя обманутая девочка! Не могу передать, как я за тебя тревожусь! Ты и так уже отдана на откуп глупейшей из женщин, а теперь тебе грозит куда худшая беда – стать жертвой коварных замыслов развратника. Ради Бога, приезжай ко мне сейчас же – я позабочусь о тебе!»

Это письмо – в изложении негодующей мисс Пинк – еще пуще подхлестнуло Гардимана, и он с новой решимостью принялся добиваться согласия Изабеллы. Девушка даже не пыталась бороться с его доводами и лишь упорно повторяла: не убедившись сперва в благосклонности родителей Гардимана, она не станет его женой. Гардиман, и без того раздосадованный недоверием леди Лидьярд, окончательно потерял самообладание, так выгодно отличавшее его при обычных обстоятельствах, и выказал властный, деспотический нрав, который в действительности был присущ ему от природы. Изабелла, оскорбленная резкостью его тона и выражений, тотчас освободила его от всех обязательств, а проще говоря, расторгла помолвку – и, не дожидаясь объяснений, вышла из комнаты.

Оставшись вдвоем, Гардиман и мисс Пинк разработали план, который в достаточной мере учитывал щепетильность Изабеллы и в то же время ниспровергал возмутительные сомнения леди Лидьярд в честности намерений Гардимана: они уговорились торжественно и официально объявить о предстоящей свадьбе.

Итак, через неделю на ферме, на открытом воздухе, решено было дать для друзей и родственников обед, на котором Изабелла предстанет перед гостями в качестве невесты Гардимана. Если родители примут приглашение, единственный аргумент Изабеллы против спешного заключения брачного союза отпадет сам собою. Тогда Гардиман, испросив на то высочайшего соизволения, задержится еще на несколько дней в Англии и успеет сыграть свадьбу еще до своего отъезда. Под давлением мисс Пинк Изабелла приняла извинения жениха и наконец согласилась (хотя без особой охоты) в случае благополучного знакомства с родителями обвенчаться с ним в один из ближайших дней.

На следующее утро все приглашения были разосланы – все, кроме приглашений отцу и матери жениха. Гардиман, втайне от Изабеллы, решил все же лично переговорить с матерью, прежде чем звать на смотрины главу семьи.

Подготовительные беседы принесли весьма скромные плоды. Встречаться со своим младшим сыном лорд Ротерфилд не пожелал, а быть у него на ферме в назначенный день в любом случае не мог, так как имел на это время другие важные дела. Но по настоятельной просьбе леди Ротерфилд он пошел на некоторые уступки.

– Я всегда был невысокого мнения об Альфредовых умственных способностях, – заявил он, – особенно после того, как он отказался от серьезных планов на будущее, чтобы сделаться торговцем лошадьми. Начни мы сейчас противиться этой его новой затее – если не сумасбродной, то, во всяком случае, диковатой, – неизвестно, до каких крайностей он еще может докатиться! Помедлим пока с ответом, а я тем временем попытаюсь разузнать что-нибудь об этой юной особе из Саут-Мордена – ты, кажется, говорила, ее фамилия Миллер? Если выяснится, что девушка она порядочная, в меру образованная и с более или менее приличными манерами, тогда пусть его женится: все равно для общества он человек пропащий. К тому же мы должны признать за мисс Миллер одно безусловное достоинство: у нее нет родителей, а значит, сложностей с нею будет меньше. Словом, если в этом браке не окажется ничего чрезмерно скандального, то разумнее всего с ним смириться, тем более что предотвратить его мы с тобой все равно не можем. Не говори Альфреду о моих планах: боюсь, как бы он еще чего не выкинул. Просто передай, что я пока раздумываю, а ты, может, и почтишь своим присутствием его завтрак, обед или что там у них намечается – а если нет, то мы заранее предупредим, чтобы он на тебя не рассчитывал. Кстати, через пару дней мне нужно ехать в город по делам. Буду в клубе – постараюсь выпытать у кого-нибудь из друзей Альфреда, что им известно об этой его новой причуде.