Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 68)
В то утро он снова зачехлил скульптуры и запер двери мастерской, затем вернулся к себе и более не выходил. Раз или два к нему заглядывали знакомые, однако им сообщали, что он не очень хорошо себя чувствует и не может их принять. Если бы они проникли в его кабинет и увидели его, то немедленно убедились бы, что это отнюдь не пустые отговорки. Они бы заметили, что лицо патера пугающе бледно, а обычная сдержанность на сей раз изменяет ему.
К вечеру тревога усилилась, и старая экономка, попытавшись уговорить его съесть хоть кусочек, была неприятно поражена его ответом: патер Рокко впервые с тех пор, как она пришла к нему в услужение, резко и раздраженно оборвал ее. Вскоре она удивилась еще сильнее, поскольку он отправил ее с запиской во дворец д’Асколи, на что последовал незамедлительный ответ, который церемонно вручил ей один из слуг Фабио. «Давненько оттуда не было ничего слышно. Неужели они помирятся?» — думала экономка, пока несла ответ своему хозяину наверх.
— Мне уже лучше, — сказал патер, прочитав послание. — Настолько лучше, что я, пожалуй, пройдусь. Если кто-то спросит меня, скажите, что я ушел во дворец д’Асколи.
И он направился было к двери, но тут же вернулся и подергал ящик письменного стола, проверив, надежно ли он заперт, и лишь затем ушел.
Он застал Фабио в одной из просторных гостиных во дворце, где тот беспокойно расхаживал из угла в угол, комкая в руках несколько листков бумаги; на столе был расстелен приготовленный на завтрашний вечер маскарадный костюм — простое черное домино.
— Я собирался сам писать вам, — без обиняков сообщил молодой человек, — когда получил ваше послание. Вы предлагаете мне возобновить нашу дружбу, и я принимаю предложение. Не сомневаюсь, все советы по поводу второй женитьбы, которые вы пытались дать мне в нашу прошлую встречу, были от чистого сердца, но они меня рассердили, а поскольку я рассердился, то наговорил вам слов, которые лучше было бы не произносить. Если я причинил вам боль, простите меня. Постойте! Дайте мне еще минуту. Я не договорил. Видимо, вы далеко не единственный человек в Пизе, кому приходит в голову, что я, возможно, женюсь во второй раз. С тех самых пор, как стало известно, что я намерен снова выходить в свет и обещался быть на балу сегодня вечером, меня со всех сторон донимают анонимными письмами — оскорбительными письмами, написанными из побуждений, которые я не в состоянии понять. Мне нужен ваш совет, как лучше всего разоблачить отправителей, а кроме того, у меня к вам есть один очень важный вопрос. Но прежде прочитайте какое-нибудь из писем сами: для примера сгодится любое.
И он, вопросительно уставившись на священника, вручил ему одну записку. Патер Рокко, по-прежнему несколько бледнее обычного, сел у ближайшей лампы и, прикрыв глаза ладонью от слишком яркого света, прочитал следующие строки:
«Граф Фабио! В Пизе ходят упорные слухи, что вы, будучи человеком молодым и отцом ребенка, оставшегося без матери, намерены снова жениться. Приняв приглашение во дворец Мелани, вы показали, что в этих слухах есть доля правды. Вдовцы, верные покойным супругам, не ходят на балы-маскарады, где собираются все самые красивые незамужние женщины в городе. Пересмотрите свое решение, оставайтесь дома. Я знаю вас, мы были знакомы с вашей женой, и это вынуждает меня обратиться к вам с самым серьезным предостережением: остерегайтесь соблазнов, поскольку жениться вторично вам нельзя. Если вы пренебрежете моим советом, то будете раскаиваться до конца дней своих. Я говорю это не без оснований, и основания эти самые веские и роковые, однако раскрыть их я не могу. Если вы не хотите нарушить покой своей жены в ее могиле, если не хотите столкнуться со страшной опасностью — не ходите на маскарад!»
— Я спрашиваю вас — как спросил бы кого угодно: разве это не гнусно?! — с жаром воскликнул Фабио, когда священник вернул ему записку. — Запугивать памятью бедной покойной жены! Нагло намекать, будто я намерен снова жениться, хотя сам я и мысли об этом не допускаю! В чем тайная цель этого письма — и этого, и всех остальных, по сути таких же? В чьих интересах не пускать меня на бал? В чем смысл фразы «нарушать покой своей жены в ее могиле»? Неужели вам нечего посоветовать мне, неужели вы не придумаете плана, как выяснить, чья злодейская рука начертала эти строки? Ответьте мне! Ради всего святого, почему вы молчите?
Священник подпер голову рукой и, отвернувшись от лампы, словно ее свет резал ему глаза, отвечал донельзя тихо и спокойно:
— Я ничего не смогу ответить, поскольку не успел все обдумать. Тайну этого письма невозможно разгадать мгновенно. То, что содержится в нем, удивит и озадачит кого угодно!
— Что вы имеете в виду?
— Подробности я не могу вам сообщить, по крайней мере пока.
— Странно вы говорите — словно что-то скрываете. Неужели вы не можете сказать мне что-то определенное, не дадите никакого совета?
— Я бы посоветовал вам не ходить на бал.
— Не ходить? Почему?
— Если я приведу вам причины, то, чего доброго, лишь понапрасну рассержу вас.
— Отец Рокко, мне не по душе ни ваши слова, ни ваше поведение. Вы говорите загадками, сидите в потемках, спрятав от меня лицо…
Священник мгновенно встал и повернулся к свету.
— Я бы рекомендовал вам следить за собой и обращаться со мной в соответствии с правилами приличия, — произнес он тихо, но твердо, устремив на Фабио неподвижный взгляд.
— Что ж, не будем затягивать беседу, — произнес молодой человек, с видимым усилием взяв себя в руки. — У меня остался к вам один последний вопрос, а больше мне нечего сказать.
Священник наклонил голову в знак того, что готов его выслушать. Он по-прежнему стоял в ярком свете лампы — бледный, спокойный, непреклонный.
— Нельзя исключать, — продолжал Фабио, — что эти письма намекают на какие-то неосторожные высказывания моей покойной жены. Я спрашиваю вас как ее духовного отца и ближайшего родственника, пользовавшегося ее доверием: не говорила ли она когда-нибудь, что желала бы, в случае если я ее переживу, чтобы я воздержался от второго брака?
— Вы когда-нибудь слышали от нее подобные пожелания?
— Ни разу. Но почему вы уклоняетесь, почему отвечаете вопросом на вопрос?
— Потому что не могу вам ответить.
— Почему же?
— Поскольку я не имею права отвечать на вопросы, ответы на которые, как положительные, так и отрицательные, имеют отношение к тому, что я слышал на исповеди.
— Что же, теперь все сказано. — Фабио в ярости отвернулся от священника. — Я думал, вы поможете мне развеять завесу тайны, а вы лишь сделали ее еще гуще. Я не в состоянии понять ни ваших мотивов, ни ваших поступков, но говорю вам то же самое, что выразил бы совершенно иначе, если бы обращался к злопыхателям, написавшим эти письма, будь они здесь: никакие угрозы, никакие тайны, никакие заговоры не помешают мне завтра быть на балу. Я прислушался бы к убедительным доводам, но презираю запугивание. Вот лежит мой маскарадный костюм, и никакая сила на земле не помешает мне надеть его завтра вечером! — И граф показал на черное домино и полумаску, разложенные на столе.
— Никакая сила на
Фабио вздрогнул и, отвернувшись от стола, пристально поглядел на священника.
— Вы только что предложили не затягивать беседу, — все так же улыбаясь, заметил патер Рокко. — Пожалуй, вы правы: прервавшись сейчас, мы сохраним возможность остаться друзьями. Вы получили мой совет не ходить на бал и отказались ему последовать. Мне нечего добавить. До свидания.
У Фабио явно была готова гневная отповедь, но не успел он произнести ее, как дверь комнаты открылась и затворилась снова, и священник исчез.
Глава III
Назавтра вечером, в час сбора гостей, указанный в приглашениях на бал-маскарад, Фабио еще не покинул своего дворца, а черное домино еще лежало на столе, нетронутое и забытое. Задерживался он не потому, что оставил намерение ехать во дворец Мелани. Твердая решимость быть на балу осталась непоколебимой, и все же Фабио все оттягивал и оттягивал момент отъезда, сам не зная почему. Словно бы некие неведомые силы удерживали его в стенах опустевшего дворца. Будто к огромному, безлюдному, тихому дворцу в ту ночь вернулась колдовская притягательность, утраченная в миг смерти его хозяйки.
Фабио вышел из своих комнат и заглянул в детскую, где спала в колыбельке его малютка-дочь. Он долго сидел и смотрел на нее, молча и с нежностью вспоминая минувшие дни, а затем вернулся к себе. После визита в комнату дочери на него внезапно нахлынуло одиночество, однако он не попытался развеять грусть, даже отправившись на бал. Вместо этого он спустился в кабинет, зажег лампу на письменном столе, после чего открыл секретер и достал из ящика письмо, которое написала ему Нанина. Не в первый раз внезапное чувство одиночества необъяснимым образом напоминало ему о письме юной швеи.
Он медленно перечитал письмо и потом долго держал его в руке раскрытым. «У меня есть все — молодость, титул, богатство, — печально думал он. — Все, к чему стремятся в этом мире. И все же, стоит мне задуматься, есть ли на свете человек, который любит меня по-настоящему искренне, я могу вспомнить только одного — нищую девочку, написавшую эти строки из преданности мне!»