Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 67)

Однако признаться во всем этом она не могла, и ей оставалось лишь смиренно и с превеликим изумлением слушать, как дворецкий из сострадания к ее неосведомленности и с надеждой соблазнить ее своим предложением описывал приготовления к грядущему празднеству и с особой гордостью расписывал великолепие аркадских беседок и изящество пастушеских туник. Когда он закончил, Нанина принуждена была признаться, что ей будет не по себе в пышном платье, к тому же еще и чужом, и что она сильно сомневается в своей способности должным образом услужить важным господам на балу. Однако дворецкий не желал и слышать никаких возражений и потребовал, чтобы к нему вызвали Марту Ангризани, дабы она подтвердила благонадежность Нанины. Когда с этой формальностью было покончено, к полному удовольствию дворецкого, прибежала Ла Бьонделла — на сей раз без ученого пуделя Скарамуччи, своего постоянного спутника на прогулках.

— Это сестра Нанины, — сообщила добрая сиделка, воспользовавшись случаем представить Ла Бьонделлу великому прислужнику великого маркиза. — Очень славная, работящая девочка, плетет прекрасные салфеточки под приборы — вдруг они понадобятся его светлости? А куда ты подевала пса, моя милая?

— Он не мог пропустить мясную лавку в трех кварталах отсюда, как я ни уговаривала, — отвечала Ла Бьонделла. — Сидит там и смотрит на колбасу. Боюсь, он задумал стащить ее!

— Прелестное дитя, — заметил дворецкий и потрепал Ла Бьонделлу по щеке. — Надо будет и ее нанять к нам на бал. Если его светлости потребуется амурчик, юная нимфа или что-то в этом роде, маленькое и легонькое, я вернусь и скажу вам. А пока, Нанина, считайте себя пастушкой номер тридцать и завтра приходите во дворец, в комнату экономки, примерить платье. Чепуха! Не говорите мне, что вы боитесь и стесняетесь. От вас требуется только одно — очаровательно выглядеть, а ваше зеркало наверняка давным-давно твердит, что вам это по силам. Помните о плате за комнату, душенька, и не лишайте будущего себя и свою сестру. Девочка любит сладости? Конечно любит! Что ж, если вы согласитесь прислуживать на балу, обещаю подарить вам для нее целую коробку мармеладных конфет.

— Ой, Нанина, соглашайся, соглашайся! — запищала Ла Бьонделла и захлопала в ладоши.

— Разумеется, она согласится, — сказала сиделка. — Надо быть сумасшедшей, чтобы отказываться от такой великолепной работы.

Нанина совсем растерялась. Немного подумав, она отвела Марту Ангризани в уголок и шепотом спросила:

— Как вы считаете, во дворце, где живет маркиз, будут священники?

— О Небо, нашла о чем спрашивать, дитя мое! — поразилась сиделка. — Священники на маскараде? Скорее уж турки отслужат мессу в соборе! А если ты и встретишь во дворце священника, что с того?

— Ничего, — сдавленным голосом ответила Нанина, после чего побледнела и отошла.

Возвращаясь в Пизу, она больше всего на свете боялась одного — снова встретиться с патером Рокко. Она не забыла, как обнаружила во Флоренции, что он подозревает ее. При одной мысли, что она снова его увидит, после того как ее доверие к нему поколебалось навеки, у нее ослабели ноги и заболело сердце.

— Завтра в комнате экономки вас будет поджидать новое платье, — сказал дворецкий, надевая шляпу.

Нанина сделала реверанс и не решилась возражать. Мысль, что она целый год сможет жить дома, окруженная знакомыми лицами, убедила ее, что нужно вытерпеть все испытания, которые ждут ее на балу, — чему, естественно, поспособствовали и советы Марты Ангризани, и восторг сестры, которой пообещали конфеты.

— Наконец-то все улажено, какое облегчение! — сказал дворецкий, выйдя на улицу. — Посмотрим, что теперь скажет маркиз. Если не извинится, что назвал меня негодяем, едва увидев номер тридцать, значит он самый неблагодарный дворянин на свете!

У парадного входа дворецкий обнаружил рабочих, деловито готовивших украшения и иллюминацию фасада для предстоящей праздничной ночи. Уже собралась небольшая толпа зевак посмотреть, как ставят стремянки и водружают леса. Среди них, на краю толпы, дворецкий заметил даму, которая привлекла его внимание красотой и соразмерностью фигуры (он был страстным поклонником прекрасного пола). Задержавшись полюбоваться ею, он увидел, как мимо просеменил косматый пудель (облизываясь, словно только что перекусил) — и вдруг резко остановился возле дамы, с подозрением принюхался и принялся рычать на нее безо всякого видимого повода. Дворецкий предупредительно поспешил на помощь, чтобы отогнать пса тростью, заметил, как дама вздрогнула, и услышал ее негромкий удивленный возглас:

— Ты снова здесь, чудовище? Неужели Нанина вернулась в Пизу?

Последние слова дали дворецкому, как человеку галантному, предлог обратиться к изящной незнакомке.

— Простите, синьора, — сказал он, — но вы, я слышал, упомянули некую Нанину. Могу ли я спросить, не имеете ли вы в виду хорошенькую работницу, которая живет неподалеку от Кампо-Санто?

— Ее самую, — отвечала дама с большим удивлением и любопытством.

— Вероятно, синьора, вам будет приятно узнать, что она совсем недавно вернулась в Пизу, — учтиво продолжал дворецкий, — более того, она, скорее всего, вот-вот возвысится в свете. Я только что нанял ее прислуживать на большом балу у маркиза, а при таких обстоятельствах ей достаточно разыграть свои карты — и судьба ее обеспечена, нечего и говорить.

Дама поклонилась, устремила на собеседника крайне пристальный и задумчивый взгляд — и вдруг зашагала прочь, не проронив ни слова.

«Любопытно, — подумал дворецкий, направившись к себе. — Надо будет завтра спросить об этой даме у номера тридцать».

Глава II

Смерть Маддалены д’Асколи совершенно перевернула жизнь ее отца и дяди. Когда первое потрясение после тяжкой утраты прошло, Лука Ломи объявил, что теперь, после смерти любимой дочери, не сможет продолжать работу в прежней мастерской, по крайней мере не сразу, — ведь каждый уголок здесь связан с Маддаленой и навевает горестные воспоминания. Поэтому он принял предложение поучаствовать в реставрации нескольких недавно найденных древних скульптур в Неаполе и отправился туда, оставив свою пизанскую мастерскую на попечение и в распоряжение брата.

После отъезда мастера патер Рокко велел тщательно завернуть статуи и бюсты в полотно, запер двери мастерской и, к вящему изумлению всех, кто помнил, какой он умелый и толковый скульптор, более туда не заходил. Церковные обязанности он исполнял по-прежнему прилежно, однако реже привычного посещал дома друзей и знакомых. Чаще всего он наведывался во дворец д’Асколи — осведомлялся у привратника о здоровье дочери Маддалены, которая, как ему неизменно докладывали, благодаря заботам лучших пизанских кормилиц росла не по дням, а по часам. Что до переписки с его учтивым маленьким другом из Флоренции, она прекратилась уже несколько месяцев назад. Человечек вскоре после их беседы сообщил ему, что Нанина находится в услужении у одной из самых почтенных дам в городе, и это, похоже, избавило патера Рокко от всякого беспокойства за нее. Он не делал попыток оправдаться перед ней и лишь попросил своего избыточно-вежливого маленького посетителя былых времен дать ему знать, если девушка оставит нынешнее место.

Почитатели патера Рокко, заметив перемены в его жизни и возраставшую сдержанность манер, говорили, что к старости он становится все более чужд мирскому. Его враги (ибо даже у патера Рокко были враги) не стеснялись утверждать, что перемены эти лишь к худшему, поскольку патер относится к людям того склада, смирение которых должно особенно настораживать. Самого же священника не трогали ни хула, ни похвала. Размеренность и строгость его повседневной жизни не нарушало ничего, и даже неугомонная Сплетня, как часто ни пыталась она удивить его, неизменно терпела неудачу.

Такой была жизнь патера Рокко со дня смерти племянницы до возвращения Фабио в Пизу.

Разумеется, священник одним из первых явился во дворец поздравить молодого дворянина с возвращением. О чем у них шла беседа во время этой встречи, достоверно неизвестно, однако вскоре возникли подозрения, что произошла какая-то размолвка, поскольку свой визит патер Рокко не повторял. Он не жаловался на Фабио, а просто утверждал, что попытался дать молодому человеку добрый совет, однако его слова были превратно истолкованы, поэтому патер полагает, что теперь ему желательно избегать дальнейших столкновений, неприятных для обеих сторон, для чего стоит воздержаться от появления во дворце на некоторое время — впрочем, непродолжительное. На это все только изумлялись. И изумились бы еще больше, если бы их внимание не оказалось полностью поглощено предстоящим балом-маскарадом, что помешало им заметить и другое странное событие в жизни патера Рокко. Спустя несколько недель после разрыва отношений с Фабио священник возобновил прежние занятия скульптурой и отпер давно закрытые двери мастерской своего брата.

Обнаружив это, прежние работники Луки Ломи тут же обратились к нему с просьбой дать им работу, однако им сообщили, что в их услугах не нуждаются. В мастерскую заходили посетители, однако их, к вящему разочарованию, неизменно выпроваживали со словами, что здесь нет ничего нового и смотреть не на что. Так и текли дни до тех пор, пока Нанина не оставила свое место во Флоренции и не вернулась в Пизу. Флорентийский корреспондент немедленно сообщил об этом обстоятельстве патеру Рокко, однако то ли священник был слишком занят скульптурами, то ли это было результатом его осторожности и твердого решения не допускать по отношению к себе и тени подозрений без крайней необходимости, — так или иначе, он не пытался ни увидеться с Наниной, ни даже оправдаться перед ней в письме. Утро он неизменно проводил в одиночестве в мастерской, а днем отправлял церковные службы — и так было до дня накануне бала-маскарада во дворце Мелани.