У Чэн-энь – Путешествие на Запад. Том 3 (страница 90)

Под эту песнь священный храм благие видит сны, Я этой песней славлю всех, что в мир сей рождены, И пору радостных утех – пришествие весны.

Лин Кун-цзы рассмеялся и стал расхваливать его:

– Хороши стихи! Очень хороши! – молвил он. – Вот уж, действительно, как говорится: «Они сверкают так же ярко, как луна в небе». Где уж мне, старому, сочинить такие стихи? Но все же неловко пропускать свой черед. Дай-ка и я попробую сочинить что-нибудь.

– И он прочел:

Пригоден мой могучий ствол для балок и стропил, Где человек своим трудом под песню звонких пил Возводит новый прочный дом – там дорог я и мил. Опора государя – Друг, не лицемер, не льстец, Опора дома – из стволов положенный венец. Как друг вхожу под каждый кров, как к сыновьям – отец. Дыханье уст моих бодрит и освежает грудь Того, кто в жаркий летний день, оставив трудный путь, Войдет в мою густую тень от зноя отдохнуть. Существованию моему положен долгий срок, В подземном царстве мощь корней моих берет исток, Уходит в небо ширь ветвей, настолько я высок. Я красотою не кичусь, мой гордый вид суров, И потому не нахожусь средь редкостных цветов, Среди изнеженных дерев причесанных садов.

– Ваши стихи, уважаемые братья, право, очень изысканны и совершенны, – сказал Фу Юнь-соу. – Я не гожусь: слаб здоровьем, да и таланта нет у меня. Но вы просветили мое невежество и заразили своим примером. Так и быть, я тоже что-нибудь придумаю, только прошу вас, не смейтесь!

И Фу Юнь-соу сложил стихи:

Запечатлел я на века все рукописи Хань. В садах Циао был славен я, в долине Вэйчуань Моим достоинствам, друзья, все отдавали дань. Среди людей мой древний род доныне знаменит, Ведь вид мой долгие года все взоры веселит, Моя зеленая листва всегда свой цвет хранит. Не страшен мне сырой туман и гибельный мороз, Седому времени меня скрутить не удалось, И надо мною может лить немало горьких слез Царица Э – им не смочить упругого ствола, Коль влаги не приемлет он, как добродетель – зла! (Невнятен ей и лести звон и зависти хула). С тех пор, что мир покинул сей достойный Цзы-ю, Немного у меня друзей, но радость познаю – Художникам и мудрецам дарить красу свою.

– Ваши стихи, – прочувствованно сказал Танский монах, – поистине замечательны! Что ни слово, будто фениксы вылетают из ваших уст, словно жемчуга изо рта рассыпаются! К ним ничего не могли бы добавить ни Цзы Ю, ни Цзы Ся. Я весьма благодарен и признателен вам за проявленное ко мне внимание, но время уже позднее, а я не знаю, где ожидают меня трое моих спутников-учеников, потому не смею дольше оставаться. Позвольте мне на этом распрощаться с вами. Я унесу с собой чувство безграничной любви к вам. Прошу вас только указать мне дорогу, уважаемые старцы!

– Ты не беспокойся! – засмеялись старцы. – Для нас встреча с тобой – самое знаменательное событие за целое тысячелетие. К тому же сейчас такая чудная погода, ночь хоть и глубокая, зато от луны светло как днем. Посидим, пока не наступит рассвет, а тогда мы проводим тебя через горы, и ты наверняка встретишься со своими уважаемыми спутниками!

В этот момент снаружи показались две девушки-служанки в темных одеждах, с фонарями из красного шелка, а за ними красавица – волшебная фея. Она вертела в руках цветок абрикоса и с легкой усмешкой вошла в помещение. Хотите ли знать, читатель, как она выглядела? Вот послушайте:

Подобны звездам ласковые очи, Двум полумесяцам подобны бровки, А волосы на маленькой головке Нежнее шелка и темнее ночи. Приспущены узорные чулочки – Их видом невозможно не плениться: На туфлях островерхие носочки Изогнуты, что клюв у хищной птицы. Разбросаны цветы и листья сливы По платью бледно-розового цвета, Поверх – доспехи легкие надеты И облегают стан ее красиво. Она стройней, бесспорно, и милее Цзюй-цзи самой и девушек Тяньтад: Ее лицо и без румян алее Зари, что светит, утро возвещая.

Четверо старцев при виде волшебной феи встали и вежливо спросили ее:

– Откуда пожаловала, фея Абрикосов?

Красавица поздоровалась со старцами, пожелав им счастья и благополучия, а затем сказала:

– Я узнала, что у вас здесь дорогой гость, с которым вы вместе пируете, а потому и пришла. Осмелюсь просить вас провести меня к нему.

Гун восемнадцатый, указывая рукой на Танского монаха, сказал:

– Вот он, наш дорогой гость! И вести вас никуда не нужно!

Танский монах склонился в поклоне, не осмеливаясь произнести ни слова:

– Подать сюда чаю, живей! – крикнула красотка.