Туве Янссон – Летняя книга (страница 128)
Розу я носила целый день. С гордостью.
Остров
Поразительно, сколько людей мечтают о собственном острове.
Одни сознательно ищут свой и завоевывают его. Для других это пассивный символ того, что расположено на шаг дальше от достижимого. Остров – личный, далекий, близкий, округлая цельность без мостов и оград.
Защищенный и отрезанный водой, но в то же время дарующий возможность для добровольных контактов.
Возможность, которой никто никогда не пользуется.
Обходя свой остров, ты получаешь удовольствие от замыкания круга.
Берег, узкая граница между сушей и морем, изменчивая и коварная, сформированная ничем не сдерживаемой яростью, покрытая удивительными предметами, которые отполировало море, оставив на них отпечаток своих мягкости и силы.
В целом мире нет ничего краснее заросшего водорослями берега, если смотреть на него вечером против солнца. Мягкие камни и жесткая трава.
Разбившийся вдребезги хаос – и неожиданно красивый песчаный настил, и неподвижные миниатюрные пейзажи, отражающиеся в черных заводях.
Со стороны моря остров скучного защитного цвета, маленький и бесстрастный. Только камни и бахрома неровного леса. Ни высоких гор, ни гавани.
После захода солнца силуэт становится черным, случайная сцена спектакля, где играют красивый кобальт, неаполитанское золото и лазурь. Горизонт исчезает, низко над водой беззвучно рисуют решительные линии турпаны и морянки. А чайки уже расположились на ночлег и неподвижно сидят на островках, повернув головы строго в одну сторону.
Ты обходишь свой остров. Никто не придет, никому не нужно уезжать, полное спокойствие. Часы давно остановились, и ты уже не надеваешь обувь. Ноги ищут сами, они уверены и самостоятельны, они стали такими же чувствительными, как руки, и с быстрой радостью замечают песок, мох, водоросли, камень. Твоя мягкая и легкая одежда давно потеряла цвет, как и волосы, – они похожи на прибрежную траву и совсем не мешают.
Все, что касается тебя, выровнялось, стало нейтральным, лишилось всякого интереса. Ты сам себе товарищ, из тех, кто редко говорит. И никогда не спрашивает; ты человек, с которым можно жить.
Все вывернулось наружу и спокойно следит за известными вещами, чья непрерывная переменчивость увлекает и дает странное чувство защищенности.
Приливы и отливы, поднимающийся, опускающийся и меняющий форму берег, все, что растет, умирает и появляется снова в неожиданном месте. То, как деревья и кусты противостоят штормам, естественный упадок построек, удовольствие от узнаваний и повторений.
Когда ты слишком долго живешь в одиночестве, ты иначе слышишь. Иначе видишь естественное и приобретенное, повсюду замечаешь непостижимую красоту материала.
Старые, замкнутые сами на себя мысли убегают в новые русла или, скорчившись, умирают. Тебе снятся простые сны, и, просыпаясь, ты улыбаешься.
Однако это хрупкое строение, и ты расплачиваешься страхом темноты и приступами паники из-за случайного движения в сумерках или лодки на горизонте.
Но мерное повторение будней и четкие, ясные действия возводят защитную стену, и со временем она становится все выше и прочней. Вытащить лодку на берег перед штормом, зажечь на ночь лампу, собрать и наколоть дрова.
Проблемы просты, и их можно решить.
Кончилась вода, начался дождь. Вот-вот упадет дерево. Глухарь разбил стекло, исчезла рыболовная сеть.
Самое верное время – ранняя весна, мирный просвет между городскими тревогами и уже состоявшимся летом, зеленым и компанейским. Никаких лодок вокруг островов, песок нетронут, и, пока тебя здесь не было, остров тайком сделал шажок в сторону дикой природы.
Холодные и серьезные цвета, хрупкие, как лед в заводях. Небо из стекла невозмутимо. Все в ожидании, все притаилось и начисто лишено летнего кокетства.
По ночам у дальнего острова всегда поют морянки. Ты слышишь их, когда идешь разжигать костер перед рассветом. Замерзнув, переполненный счастьем, стоишь у дверей и замечаешь, как из полумрака появляется узкая полоска земли, очертания горы.
Все, что росло в прошлом году, завяло, умерло и стало бурой защитой тому, что решило вырасти в этом году.
Жизнь как подарок – эта забытая возможность внезапно становится реальной. В печи разгорается огонь. Ты сворачиваешься клубком, засыпая, и снова чувствуешь тишину, ты дружишь с собой.
Удовольствие перетаскивать большие камни, с помощью рычага выудить из прибрежной воды большое бревно, ловя равновесие. Обогнуть на лодке мыс, когда дует сильный зюйд-вест.
Вода еще ледяная, земля твердая, свет становится ярче с каждым днем, ты знаешь, что до тепла и рая подать рукой. И каждый год забываешь, что счастье в ожидании, а не в исполнении.
А лето держит обещание и проходит.
Сентябрь превращается в октябрь, остров снова становится невозмутимым и равнодушным. Ближе к ночи мимо проплывают последние рыбацкие лодки, их огни исчезают в море.
Без птиц тишина другая. Краски тяжелые, затоптанный остров устал. Теперь у него враждебное, но притягательное лицо.
Страх темноты выманивает тебя из домика с тремя темными окнами в узкий пристрой для сетей. Надежное, крепкое пространство, в котором не страшна никакая опасность.
Опасности приходят с осенними штормами, настоящими штормами, теми, что не утихают с заходом солнца и могут накрыть остров на десять дней, изменить берега и заставить домик вибрировать.
И эти странные звуки усиливаются в комнате, а их отголоски слышны в пристрое для сетей даже на четвертый день после шторма – рваные звуки, напоминающие электронную музыку, смеющиеся голоса, крики и далекие колокола, гулкий топот бегающих вокруг дома.
Но это не страшно, если вовремя развернуть зеркало к стене и подложить одеяла под окна.
После захода солнца, когда на остров обрушиваются угрожающие фиолетовые тени, главное – убедить себя, что никто не может проникнуть в пристрой. Там не должно быть щелей.
Но лампу надо наполнять каждый день, ей нельзя погаснуть. В октябре средств против страха у тебя нет. Ты боишься испугаться.
Не человека – того, кто лишь похож на него.
Утро прозрачно и беспристрастно. На подветренном берегу новые кучи водорослей. Остров сохнет, скукоживается, пытается стряхнуть тебя.
Все иссякло, поросло мхом, закончилось. То, что приносит море, теперь не оседает во вздымающейся прибрежной воде, а нетерпеливо уносится дальше, ветра подчистую снимают кожуру с земли, а пенные волны добираются до самых окон и делают их слепыми.
Вода поднимается.
Все, что ты построил и собрал, нужно перемещать вверх. Каждый день все выше и выше. Тебе кажется, что рай собирается потонуть в море, и странным образом хочется последовать за ним.
Все вокруг отдает себя, чтобы умереть или выжить.
Однажды перед сумерками на остров опускаются кулисы дождя. Несколько часов – и ясные краски оживают, пейзаж собирается в единое целое, становится насыщенным.
Но хватка слабеет, земля больше не живет, она заболела водянкой и пухнет, как море вокруг мыса, окна и двери не открываются, все нарядное, коричневое, увядшее превращается в мертвую массу; остров почил, но красивые похороны еще не состоялись.
Улетают, в ужасе хлопая крыльями, последние летние птицы – городские жители.
Я улетала при резкой смене ветра и внезапном шторме.
Еда и дрова закончились, а ветер – нет.
В последний день я лежала на полу и рассматривала узор сучков на потолке. Упакованные вещи ждали у дверей, уже неделю комната была пустой и без занавесок.
И тут за окнами быстро пронеслось что-то черное – это птицы с длинными острыми крыльями кружили вокруг дома вплотную к стенам. Снова и снова.
Очевидно безумная, порожденная уединенностью мысль убеждала меня, что неведомый зверь катастроф очерчивает вокруг дома гибельный круг.
Ночью ветер переменился. Я проснулась от тишины.
Но если твой дом заключен в кольцо катастрофы, на ум приходят темные страхи, и я, спешно распахнув дверь, выбежала наружу. Я мчалась, то и дело спотыкаясь – ночью остров совсем незнакомый, – чтобы скорей бросить вещи в лодку. Одинокая лампочка в доме светила намного слабее самоуверенных маяков на горизонте. Закрывая дом, я несколько раз проворачивала ключ: его долго не использовали и он никак не мог попасть в паз. Лампа превращала кусты можжевельника в чудовищ, а в темноте моря набирал силу новый ветер.
Я торопилась к берегу, оступалась и снова бежала, чувствуя, что остров меня ненавидит и хочет от меня избавиться. Мучительно отталкивала от берега тяжелую, груженую лодку, плакала, ругалась и снова толкала – и наконец у меня все получилось, весла нырнули в воду, темнота моря стала спокойной, и мне стало стыдно.
Ты же летнее чучело. Тебе кажется, что ты любишь свой остров, но ты боишься провести здесь зиму. Ты летняя птица, пляжник, паразит доступного одиночества, играющий с примитивным и живописным, ты бессовестный городской житель.
Вокруг глухая чернота. Новый ветер усилился, как только я отчалила. Я слышала, как он пришел. Он явился пешком по воде, пока та стояла без движения.
Я инстинктивно гребла туда, где был надежный материк со спящими домами и далеким освещенным городом. Я в нем жила, я ему принадлежала, он означал зиму.
В середине пути я вдруг бросила весла.
И впервые за эту зиму, за это бегство почувствовала бесконечную тоску по своему острову.