Туве Янссон – Летняя книга (страница 130)
«Неужели культурные дамы обязаны носить пампуши? – поинтересовался Хемуль инфернально, потому что тоже устал. – И им непременно нужно таскать с собой пакеты, мешки, удава из лисы и кошелку, чтобы все это по очереди терять?»
В затылке у него застучала сильная боль, которая угрожающе увеличивалась. Он сказал: «Я ненавижу вещи. Ненужные вещи. И культурных дам. Все».
Наконец она их нашла.
«Послушайте, – сказала Гафса, – у вас нет никакого права презирать что бы то ни было, потому что вы толстосум. Я полагала, что вас надо пожалеть, но была не права! У вас есть гостиная и
Дверь снова хлопнула, и Хемуль остался один. Выключил свет, вернулся в гостиную и тоже погасил все лампы. В темноте переоделся и улегся на диван.
«А сейчас мы успокоимся, – велел себе Хемуль. – Не надо забывать, что я по-прежнему Великий. А она всего-навсего заурядная женщина, с которой я никогда больше не встречусь. Не надо было приглашать их сюда… Я старался, а стараться для культурных кругов нельзя. Теперь они во мне разочаровались. И больше не дадут никаких стипендий. Даю голову на отсечение, не дадут. – Голова болела все сильней и сильней. – Черт возьми, как же я одинок и знаменит!»
Голова Хемуля увеличивалась в размерах, становилась огромной, гигантской. Хемуль откинул ее назад на диван и весь оплыл, а за глазами у него пришли в движение несколько маленьких злобных лифтов, которые с неумолимой монотонностью начали ездить вверх-вниз, этаж за этажом, – и все, что когда-либо говорил Хемуль ездило вместе с лифтами, все его ненужные доверительные речи о муках творчества и вдохновении, и вся прочая ерунда – все это ездило и ездило, а потом его охватил ужас, и Хемуль встал.
Все движение тоже встало, остались лишь неподвижная комната и звук проезжающего экипажа где-то внизу.
Окно срисовало на себя стол с бутылками, размытый рваный контур отыгравшей вечеринки и кучу стульев, развернувшихся кто куда, словно в ссоре.
Вся комната застыла, как будто в негодовании, и Хемуль громко произнес: «Вот сейчас мне по-настоящему плохо». Пошарил ногами под диваном в поисках тапок, но ничего не нашел. Поплелся в прихожую. «Ничего не вышло, – думал он, – ну и ладно. Я устал и от них, и от самого себя, и от поэзии, в которой даже рифм больше нет, устал переживать из-за того, что́ обо мне напишут, устал от этого мерзкого климата, и от всех своих слов и мыслей, и вообще от всего, что говорится и пишется, и больше всего на свете я хочу умереть или хотя бы найти немного минералки или, на худой конец, молока».
И тут Хемуль наткнулся на галоши. Они лежали в коробке – новенькие, огромные и страшно старомодные. Их купил и приволок в его прихожую кто-то из культурных кругов.
Поскольку пол был холодный, Хемуль напялил галоши и пошел дальше.
Дорогой читатель, ты же догадываешься, что это были за галоши?
Первое, что случилось с Хемулем, – в его голове прекратили бегать лифты. Потом наступили спокойствие и легкость, а сам он стал почти невесомым.
Секунда – и Хемуль переместился от привычных проблем в высшие сферы, к которым за всю свою жизнь приближался, может быть, пару раз. В лучшем случае.
Все было изумительно. Все пришло в полное равновесие.
Хемуль подумал: «Я же сказал это. Что хочу умереть. И Бог, наверное, случайно услышал. Интересно, я уже прозрачный?»
Он замер и прислушался к ощущениям. Счастье свободно плескалось в ногах, доставая до живота, где скрываются корни самых сильных чувств, и до эгоцентрического сердца. В сердце счастье разлилось, точно плазма, а выше, в мозгу, тронуло только пару нервных волокон, ровно столько, сколько нужно.
Быть в ладу с самим собой Хемуль не привык. Но, зафиксировав изменение, лампочки его охранной сигнализации вспыхнули красным только на один миг – и сразу погасли в накатившей волне хорошего самочувствия.
Он сунул большие пальцы ног поглубже в галоши счастья и вернулся в гостиную.
Развалины праздника преобразились, приобрели таинственную притягательность, стали символом отлично проведенной ночи, наполненной ценнейшими высказываниями и оргиастическим куражом. Все несущественное стерлось, все приобрело глубокий смысл. Какой именно – Хемуля не особенно интересовало. Он открыл окно, втянул носом пришедший с моря весенний туман, поднял забытый кем-то бокал и, обращаясь к влажной темноте, сказал: «Пожалуй, я все же не умер, потому что чувствую, как что-то опрокидывается в желудок, – и мне от этого хорошо».
Примечательно, что состояние счастья никак не отразилось на отношении Хемуля, допустим, к Гафсе.
Он ее не понял, он ее не простил, он не находил ее смешной. Он просто забыл о ее существовании.
Все неприятное потонуло в этом новом весеннем тумане немыслимого эмоционального баланса: культурные круги, глупости, которые он говорил и слушал, критики, налоговая инспекция, растущий живот, уязвимое тщеславие и так далее – все просто утонуло и исчезло – вместе с желанием сочинять стихи, как бы плохо это у него ни получалось. Впрочем, о последнем он не догадывался.
И тут в дверь позвонили. Очень робко. Хемуль открыл – без удивления и без раздражения.
Это был секретарь культурных кругов, до смешного скромный Хомса, который за весь вечер не проронил ни слова. Чуть старше его, с какой-то неответственной государственной должностью.
«Простите, – промямлил Хомса. – Я, конечно, забыл свои галоши… и подумал: раз уж вы все равно не… то есть я хочу сказать, что заметил господина писателя в окне…»
«Какого еще писателя? – весело ответил Хемуль. – И как у такого маленького человека могут быть такие большие ноги?..»
Культурный секретарь тихо хихикнул и ничего не сказал. Он побаивался Хемуля и хотел поскорее уйти.
«Пожалуйста, – доброжелательно произнес Хемуль, – вот ваши галоши, обе».
И в тот же миг счастье вытекло из его сердца, уступив место Гафсе, критикам и всяческим неприятностям, потом где-то внутри у Хемуля екнуло, живот раздулся и наполнился дешевым красным вином, а счастье рвануло дальше, к ногам, и выбежало через большие пальцы, оставив беспомощного Хемуля на растерзание похмелью и амбициозным сожалениям.
Галоши надел Хомса. И пока Хемуль, завязав себя в узел, ковылял к двери в ванную, невозможное счастье ловко заползло в ноги Хомсы и ударило прямо в голову – все завертелось в буйной пляске.
Слабое, мягкое и пассивное исчезло. Хомсой овладело любопытство, невероятное любопытство ко всему на свете, абсолютно ко всему. Этот сильный ток вертел двойные сальто, бодрость и самолюбие подскочили, а Хомса ничуть не смущался и еще меньше стыдился, он просто смотрел на ссутулившегося Хемуля с внезапным и радостным интересом.
В четыре ночи порой случаются волшебные мгновения ясновидения. Именно в четыре ночи наступает момент великой усталости, фатальный час, когда мы раскаиваемся, прозреваем или умираем чаще обычного. И оба эти господина вдруг осознали, что означает обмен галошами. Осознали не полностью, не наверняка и не сразу. Они долго не отрывали взглядов от галош, а потом посмотрели друг на друга.
«Где вы их купили?» – спросил Хемуль.
«Мне дала их одна старая странная дама на Робертсгатан, – ответил Хомса. – У нее было пальто до пола и треугольный колпак на голове».
«Должно быть, фея», – решил Хемуль.
Хомса кивнул. Ему страшно хотелось смеяться, бегать, избавиться от всего, что у него было (в первую очередь от жены) и посвятить себя только тому, чем действительно хотелось заниматься. Ему так сильно всего этого хотелось, что, казалось, еще чуть-чуть – и он взорвется.
«В общем, – сказал Хемуль, собравшись с силами, – нам надо выпить. Только не красного вина. На полке за книгами у меня есть самолетный коньяк. Мы должны все это обмозговать».
Постепенно взошло солнце, прорезавшись сквозь весенний туман, и зима закончилась. За это время Хемуль и Хомса успели постичь многие важные вещи и поделить галоши счастья.
Дорогой читатель, ты же понимаешь, что, если бы Хемуль оставил галоши себе, он бы обрел самодостаточный покой и больше не смог писать о своих горестях. И умер бы от голода без стипендий.
А Хомса в обеих галошах лопнул бы от восторженного любопытства, жить с которым долго невозможно. (К тому же он остался с женой, которая действительно стала очень милой, так как ей больше не приходилось испытывать стыд из-за чрезмерной кротости супруга.) А супруг, кстати, наплевал на пенсию и стал изобретателем. Некоторые, конечно, удивлялись тому, что Хомса и Хемуль ходили в
Хомса и Хемуль никогда больше не встречались, уж слишком велика была их общая тайна.
Но иногда они читали друг о друге в газетах и каждый год в ту пору, когда появлялся первый весенний туман, пили в одиночестве коньяк, мысленно посылая друг другу благодарности.
Муми-дом, Муми-дол
Особый, надреальный мир, который мы обычно называем сказочным или мифологическим, столетиями заселялся по своим собственным принципам. Помимо вымышленных зверей, сказочных народцев, животных, говорящих на человеческом языке, там встречаются всевозможные существа от драконов и великанов до крошечных троллей и эльфов, которые обитают в кочках мха или цветах.
У сообщества, которое представлено на этой выставке, отсутствуют старые традиции, оно зародилось в тридцатые годы в Финляндии и по сути не похоже ни на кого из своих мифологических предков. Муми-тролли не имеют никакого отношения ни к троллям, ни к прочим волшебным народцам. Но, несмотря на наружность, ведут они себя вполне по-людски и проектируют свое жилище так, что оно вполне отвечает нашим представлениям об идеальном доме.