Туве Янссон – Летняя книга (страница 126)
О том, что музыканты ушли, им сообщил Рошанский. А Дюваль сказал: ну и ладно, у них же нет амати. Нет, сам он, разумеется, занят.
«Ты хочешь сказать, что на ней могу сыграть я?» – спросил Рошанский.
«Именно. Пользуйся случаем, потому что завтра я ее продам».
И Рошанский сыграл. Все оставшиеся окружили его и слушали молча, чему Дюваль был очень рад.
«Ты будешь вести кассу, – говорил он девушке, – Рошанский будет судомойкой, а если он для этого слишком хорош, пусть по праздникам играет посетителям свои русские романсы».
«В пользу новобрачных, – кричал Рошанский, бегая со шляпой, – на комнату для них или на что угодно. Будьте же щедры один-единственный раз, потому что такой прекрасной музыки, как сегодня, вы никогда больше не услышите. Дюваль, конечно, мог бы отдать амати мне, и тогда конец у этой истории был бы вообще прекрасный. Но так тоже сойдет».
Над Парижем медленно рассветало еще одно новое воскресенье, подбадривая тех, кто в понедельник начнет все сначала.
Сан-Дзено Маджоре, одна звезда
В полуденном зное покрытая белой мерцающей пылью Верона казалась вымершей. На узких полосках теней от домов спали собаки, а посреди улицы неподвижно стояла взлохмаченная женщина в черном, держа под мышкой несколько пустых бутылок. «Сан-Дзено Маджоре, одна звезда», – прочла я в путеводителе.
Она быстро подошла, пристально посмотрела на меня, по-птичьи вытянув вперед голову, и серьезно произнесла: «Перестаньте! Будете смеяться, когда поймете, что здесь смешного».
Хрипловатый голос, в котором не было ни гнева, ни даже осуждения, меня смутил. И я ответила: «Это ни в коей мере не над вами, синьора. Я просто вспомнила веселую историю».
«Расскажите!» – неожиданно велела она.
Я с глупой миной начала судорожно искать в памяти подходящий анекдот и, отчаявшись, в конце концов сообщила: «Знаете, почему аист стоит на одной ноге?» – «Нет». – «Потому что, если он поднимет вторую, он упадет». – «Мило», – вежливо отреагировала она, даже не улыбнувшись, и продолжила внимательно изучать меня.
«Ну, я, пожалуй, пойду, – проговорила я слегка нервно. – Хочу найти Сан-Дзено Маджоре…»
«Я могу проводить вас туда, – спокойно сообщила дама. – Мне по пути».
«Нет, что вы! – благовоспитанно запротестовала я. – Не стоит беспокоиться. Я сама найду дорогу».
«Но я именно туда и иду», – повторила она почти приказным тоном.
На холм мы поднимались в полном молчании. Потом я начала говорить какие-то банальности о городе. Она равнодушно откликалась: «Да, это очень интересно. Нет. Необычно жарко».
«А у нас всегда ужасно много снега, – завела я привычную пластинку, – огромные незаселенные территории. На самом деле Финляндия намного больше Италии, а…»
«Население всего три с половиной миллиона, – бесстрастно подхватила она, – и полярных медведей на улицах нет».
Я покраснела: «Ну да, нет. Откуда… – И, немного разозлившись, закончила: – Кто вам сказал про полярных медведей?»
«Туристка, которая тоже искала Сан-Дзено. Она рассказывала, что их нет. Но я и раньше не верила. Огромные незаселенные территории. У нее был такой же нос, как у вас».
Я почувствовала себя задетой, и мне захотелось поскорее дойти до этой проклятой церкви. Но было еще далеко. Моя вторая попытка выглядела совсем убого: «Вы всегда жили в Вероне?»
«Да, – ответила она, – всегда. Все тридцать два года».
Я посмотрела на нее с удивлением. Она казалась пожилой. И выглядела так, словно давным-давно потеряла желание… украшать себя. На всем ее маленьком жалком существе лежала печать полного безразличия к себе. Красивому лицу не хватало жизни, глазам – блеска. Она заметила мой взгляд и проговорила, глядя в сторону: «Да, я выгляжу старше. Но что вы хотели? У меня один год идет за три».
Я понятия не имела, как на это реагировать. Но почему-то была уверена, что она не хочет, чтобы ей возражали. Я снова замолчала. До Сан-Дзено было по-прежнему далеко.
Эта миниатюрная дама оказалась оригиналкой: она не спросила у меня ни о том, нравится ли мне Италия, ни о том, как долго я уже здесь, ни о том, как сказать «люблю» на моем языке. По-моему, она вообще ни разу не заговорила только для того, чтобы что-нибудь сказать, и мне тоже вдруг стало стыдно заполнять тишину всякой чепухой. Я очень хотела узнать, зачем она разбила бутылку. Но спросить не решалась.
Она заговорила об этом сама, когда мы оказались наконец в полумраке церкви. «Мадонна простит меня, – сообщила она, – за то, что я пошла на поводу своего настроения». Потом помолчала и нехотя продолжила: «Это все потому, что ничего не происходит. Потому что все дни всегда одинаковы и никогда не будут другими». Ее неожиданная откровенность странным образом перечеркнула всю мою глупую болтовню, и я с дружеской теплотой воскликнула: «Нет! Я хочу сказать, что Мадонне не за что вас прощать! Лучше разбить бутылку о стену, чем о кого-нибудь другого!»
Она посмотрела на меня с этим странным, одновременно отсутствующим и напряженно-внимательным выражением, которое все время лишало меня уверенности, и почти сердито ответила: «Вы не понимаете. Я сделала это именно потому, что у меня нет никого, о кого ее можно было бы разбить».
И без паузы переключилась на церковь. Она оказалась на удивление знающей. В какой-то момент я даже подумала, что она устроила все это, чтобы заработать несколько лир как гид. Но гиды никогда не говорят о Мадонне и апостолах с такой нежностью и в таких красках, словно все они живые люди. Чувствовалось, что она действительно рада рассказать о церкви, и из ее голоса исчезло все высокомерие.
Под конец меня подвели к картине, скрытой за занавесью. Она махнула рукой монаху, тот подошел и помог нам убрать штору.
«Вот, смотрите. Мадонна. Нет, платить ему за то, что он дернул за шнурок, не нужно… Ну как? Видите, кто это? Та женщина слева на самом верху».
Она встала спиной к картине, сняла очки и выжидательно посмотрела на меня. Я в растерянности разглядывала стаффажную фигурку и вдруг поняла, что она имеет в виду. «Она похожа на вас, синьора».
«Да, – ответила она гордо и глубоко вздохнула. – Это я. Принцесса Иоланда. Меня назвали в честь нее. Она была очень красивая. Несколько лет назад я была похожа на нее еще больше».
«Синьора, вы и сейчас очень похожи на нее», – подтвердила я вежливо.
Она быстро улыбнулась. Недоверчивость и ироническая сдержанность испарились. Она с оживлением предложила мне посетить и другие церкви. Я согласилась. Хотя, если честно, церкви меня интересовали не очень сильно.
Мы провели вместе всю вторую половину дня. Она так и носила с собой свои бутылки, а на мои предложения занести их домой отвечала уклончиво. И отказывалась, когда я предлагала ее угостить: нет, это лишнее. Дорого. Нам ведь и без этого хорошо, разве нет? Мы же не обязаны что-то пить? Нет. Вот и славно. И она вела меня дальше, вперед-назад через мосты, непрерывно рассказывая и показывая. В конце концов у меня совсем не осталось сил – и я сказала ей об этом. Она огорчилась: «Уже? Неужели вы думаете, что можно так быстро узнать Верону? Вы же еще не видели балкон Джульетты! Это недалеко…» Я промямлила что-то про письма. Важные письма, которые нужно написать в гостинице.
«В какой гостинице?
«Нет, вы никуда не уедете!» – решительно заявила Иоланда и в задумчивости склонила голову набок, став еще больше похожей на странную птицу с огромными глазами, увеличенными стеклами очков.
«Я знаю, как следует поступить. Вы будете жить у меня. Бесплатно».
Я удивилась и запротестовала: «Это хлопотно, ни в коем случае, я и так отняла у вас слишком много времени…»
«Возможно, моя комната для вас недостаточно хороша, – медленно проговорила она. – Я сначала не хотела показывать, где живу. Но теперь это не важно. Я устрою вас с максимальными удобствами, насколько это будет в моих силах. Да! И мы вместе приготовим ужин, согласны? У меня есть абсолютно чистые простыни, правда! Что? Вы же придете, да?»
Я сомневалась, искала повод отказаться так, чтобы не обидеть. А потом уловила в ее взгляде нечто, родственное отчаянию. Она стояла, протягивая ко мне руки, и нервно моргала.
Не успев подумать, я ответила: «Да, приду». И в следующую секунду осознала, что повела себя по-идиотски. Иоланда не дала мне шанса передумать. Столько всего нужно устроить! Где мой чемодан, он собран? Нет, не на машине. И не на автобусе. Если он маленький, мы просто понесем его в руках. Она живет на том берегу Адидже – вон там, наверху. «Ах там? Ну да, веселенький квартальчик», – думала я, наполовину забавляясь, наполовину злясь на себя за собственную выходку. Ладно, посмотрим.