Туве Янссон – Летняя книга (страница 124)
Прошла неделя. Свобода обоих ничем не ограничивалась и не вызывала раздражения. Они думали друг о друге с нежным сочувствием и даже обменялись открытками с описаниями того, как им хорошо.
Пляж господина Грёнруса почистили, в гостинице начали подавать к завтраку масло, он переселился в еще более красивый номер, на пьяцца установили новый тент от солнца, и туристический сезон с концертами и всевозможными аттракционами был в разгаре. Фру Грёнрус наладила контакт с народной душой и жила, по ее собственным утверждениям, именно той жизнью, которую Господь с самого начала замышлял для всех нас.
Разумеется, в этом раю был Адам. Но то, что она к нему испытывала, скорее напоминало интерес к объекту исследований; Адам был тем добрым и импульсивным итальянцем, которого еще не коснулись тлетворный туризм и прочие современные мерзости.
Что думал сам синьор Лучано о своей платонической подруге – неизвестно. Но когда она приближалась к нему в развевающемся платье и с цветком в волосах, а ее кожа блестела от масла, он сверкал глазами, жестикулировал, целовал ей руку и уверял, что она похожа на Афродиту.
Он водил ее на Монте-Соларо, показывал ей все труднодоступные места, все цветочные аллеи, все обрывы, рассказывал легенды и изображал их героев, пел песни и обсуждал политику. Он проделывал все это в восхитительно примитивной манере и никогда не носил воротничков, туфель и прочих бессмысленных атрибутов культуры. Фру Грёнрус была счастлива. Больше всего ее радовало то, что ей удалось так быстро вернуться к первородной жизни – и что кто-то, такой жизнью живущий, это признал.
И именно поэтому она пришла в сильнейшее смятение, когда однажды узнала, что Лучано унизился до лжи. Он рассказывал ей, что в полнолуние у Голубого грота собираются акулы и устраивают игрища, а у Марина-Гранде они всегда кусают полдюжины туристов за сезон, а еще что население острова почти поголовно безграмотно.
Фру Грёнрус тотчас же написала обо всем этом мужу. Отчасти – чтобы показать, что о жизни островитян ей уже известно намного больше, чем рядовому туристу, а отчасти – потому что искренне боялась, что Альберта съедят акулы. Альберт ухмыльнулся и прислал ответ: это все полная чушь, его портье знает лучше.
Поражение повергло ее в ярость, она призвала Лучано к ответу. Они лежали под оливой, их разделяла бутылка кьянти и сыр. Закат оказался ровно таким, каким она его представляла, Лучано сказал «Афродита» и почистил ей апельсин – сейчас все было прекраснее некуда.
Но
«Мадонна миа, – радостно воскликнул он, – разве не это вам нужно? Мне даже самому понравилось, как получилось с акулами. Да и вы выглядели довольной, разве нет?»
«Но, Лучано, вы же солгали!»
«Хм… Возможно… Но что такое правда? Если мы будем рассказывать правду о Капри, он вам и даром не понадобится».
«А про благодарственные жертвоприношения, туристов, упавших с обрыва, и Акселя Мунте, который всех угощал мороженым на Рождество, – это все тоже неправда, да?»
Лучано сделал извиняющуюся мину и перевернулся на спину в траве.
«Белиссимо! Я старался, как мог. Я не лгу!»
«Нет, именно это вы и делали!»
«Напротив! Только ради вас я уже неделю хожу босой и не бреюсь! Думаете, я допущу, чтобы вы заплатили и ничего не получили взамен?!»
«Деньги!» – в ужасе взорвалась фру Грёнрус.
«О нет, не говорите так! Просто подарок! Небольшой жест, подтверждающий, что вам понравилось мое общество. Я совсем не такой, как другие гиды! У меня есть такт и воспитание. Я умею обращаться с чувствительными синьоринами и знаю, как сделать их жизнь увлекательной и красивой!»
Фру Грёнрус посмотрела на кьянти и сыр, потом на венок у себя на коленях, потом на безупречный пейзаж вокруг – и вдруг захотела домой. Пудрить нос, ходить в чулках – и чтобы почтительные официанты приносили чай на террасу. А еще ей очень не хватало Альберта.
Она решительно встала, отряхнула платье и выбросила цветок из прически. Лучано следил за ней внимательно, не шевелясь:
«Что с вами, синьорина?»
«С делами разберемся вечером», – пробормотала она и, не глядя на него, в одиночестве пошла к деревне.
Стоя у отеля, господин Грёнрус бросил взгляд на экипаж, отъезжавший в сторону пьяцца, а потом на монеты у себя на ладони. Проклятье! Давно пора научиться различать эти чертовы лиры и сольди. Проезд от пляжа Марина-Гранде до его «Германии» не может стоить дороже пяти лир. Пять максимум.
Он посмотрел на залитую слепящим солнцем дорогу, белые стены в тяжелых гроздьях кричаще-фиолетовых цветов, пыльные пальмы – и вдруг со злостью крикнул: «Эй! Извозчик, стой!» – и бросился вдогонку, крепко зажав деньги в кулаке. С победоносным видом протянул их кучеру: «Будьте добры, пересчитайте – вот, вы ошиблись!» – «Нет, это вы где-то ошиблись, – ответил тот со спокойным превосходством. – Две лиры или одна – это примерно то же самое для того, у кого их много. Но не для меня. Мадонна меня покинет, если я обману бедного туриста! Они так хорошо обманывают себя сами, что просто грех за ними не присмотреть! Поехали, Микеланджело, н-но!»
«Безобразие! – сказал господин Грёнрус стене и пальмам. – Грех не присмотреть, слыхали?!» И выругался про себя.
Коридорный услужливо распахнул перед ним дверь и заученно проговорил: «
Портье в своем служебном усердии зашел немного дальше и, помимо комментария о погоде, поинтересовался у господина Грёнруса, остался ли тот доволен купанием. На лестнице мимо него прошли уборщица и чистильщик обуви. Оба сообщили, что сегодня очень жарко.
Он согласился – несколько утомленно. Полотенца поменяли, в вазах благоухали свежие цветы, туалетные принадлежности стояли идеально симметрично. Разумеется, это означало больше чаевых. И что дальше? Дружелюбие, комфорт, уважение. Он сел на край кровати и посмотрел на прекрасный пейзаж, обрамленный навесом террасы.
Сквозь всеобщее совершенство пробилась слабая тревога. Как приятно было бы уличить в обмане этого кучера. Он обвел взглядом обезличенную, выкрашенную в белый цвет комнату. Все идеально.
И тут он вздрогнул. По зеркалу что-то ползло, маленькое, черное. Он осторожно приблизился. Нет. Это не то, о чем он подумал, просто какая-то мошка. Разочарованный, убил насекомое, удостоверился, что горячую воду не перекрыли, а корзину для бумаг очистили, – и снова уселся на кровать ждать ужина.
Эта затея с «рыбкой» в Анакапри – это же идиотизм. Интересно, как она там живет этой своей примитивной жизнью. В письме все выглядит красиво…
Но этот Джованни, или как там его! Наговорил ей ерунды про игрища акул и горы мороженого у Мунте! Похоже, она все дни напролет проводит с этим «представителем народной души»… Господин Грёнрус сидел на краю кровати и сам себя распалял. Ему было бы легче, имей он право злиться. Но эта гостиница, все эти обманщики… Он сам во всем отчасти виноват, и ему просто неприятно и скучно.
Ровно в восемь прозвонил гонг. Во взрывоопасном настроении он явился на ужин, его стол теперь располагался в тактичной нише, в ряду для одиноких постояльцев. Он ел суп и ненавидел «Первое свидание». Он надеялся, что стейк окажется пережаренным, что пойдет дождь или официант уронит супницу.
Но все было безупречно, как всегда. Во время пудинга метрдотель, загадочно улыбаясь, шепнул ему, что для дорогих гостей запланирован маленький сюрприз. Чтобы постояльцы ощутили себя как дома, отель пригласил выдающегося исполнителя чисто арийского происхождения, который скоро начнет петь в парке скандинавские песни.
Господин Грёнрус с кислой улыбкой выразил восторг. А завтра, по словам метрдотеля, будет организована экскурсия в Позитано. Дорогие гости не заметят никаких неудобств, дирекция гостиницы позаботится о том, чтобы все прошло без проблем и с комфортом. Расходы, сущая мелочь, будут включены в счет. Он снова улыбнулся, незаметно поднял с пола салфетку, которую обронил господин Грёнрус, изящным жестом поправил цветы и удалился.
Господин Грёнрус отодвинул пудинг и резко встал. Охваченный внезапным отвращением, он понял, что больше не может быть существом, которое перевозят с места на место «этой стороной вверх», берегут, кормят, защищают. Ему захотелось стать грубым, разбить что-нибудь. Или, еще лучше, чтобы кто-нибудь по-настоящему нахамил ему. Он отодвинул в сторону коридорного и собственноручно распахнул дверь – с силой. Он спешил в Анакапри.
Они встретились примерно на середине пути. С минуту-другую она в растерянности смотрела на него из экипажа. А потом выпрыгнула и громко разрыдалась у него на груди. Никто ничего не спрашивал и не объяснял.
Господин Грёнрус лишь произнес: «Домой, да?» – а она без промедления ответила: «И на Капри больше ни ногой!»
Скрипка
На календаре было четырнадцатое июля. Париж танцевал.
Пока он шел по мосту, музыка правого берега постепенно угасала и в конце растворилась в ритмичном джазовом гуле берега левого, а им снова овладело отчаяние. Подвижные мерцающие огни в переулках, раскачивающиеся гирлянды уличных фонарей, толпы, оживленные предвкушением, ясная теплая ночь – все это злило его сильней и сильней.
Надо просто взять и выкинуть эту скрипку в Сену.
Во-первых, чтобы бросить вызов обществу, во-вторых, чтобы похоронить собственные амбиции, а в-третьих, назло Рошанскому. Ах, какое бы это было удовольствие – подойти к длинноволосому надменному варвару и сказать, вот так с полным равнодушием, мимоходом: «Здорово, дружище, как поживаешь? Кстати, ту скрипку, от которой ты был без ума, я уронил в Сену. Да-да, в Сену. И она уплыла, как лодочка…»