Туве Альстердаль – Тебя никто не найдет (страница 39)
Эйра опустилась рядом с Черстин на кровать.
– Хочешь, я что-нибудь тебе почитаю? Включу какую-нибудь музыку?
Она разыскала компакт-диск из тех, что нравились маме и который Эйра сама часто включала, чтобы после ее ухода не было так тихо. Это был Моцарт, музыка из фильма про Эльвиру Мадиган. Черстин закрыла глаза, аккомпанируя здоровой рукой романтичным и вместе с тем таким печальным переливам аккордов.
В комнате, разумеется, уже навели порядок, ночной столик был вытерт и пустовал. Эйра привычно положила на него пару книг, чтобы тот, кто войдет сюда, сразу понял, кем была ее мама. Она даже написала для персонала длинное письмо, целых восемнадцать плотно исписанных листов формата А4, с описанием жизни Черстин Шьёдин: как она росла, кем стала, когда повзрослела, что ей нравится читать и слушать. Были там и фотографии, включая те, где мама была еще совсем юной. Эйра выбрала самые живые снимки. Больше всего она боялась, что с ее мамой станут обращаться как с человеком, начисто лишенным всякой индивидуальности, относиться как к старой женщине, потому что пусть даже ее интеллект постепенно угасал, она все равно оставалась той же самой личностью, с глубоким внутренним миром, читавшимся во взгляде, который стал теперь таким отсутствующим и вместе с тем обращенным внутрь себя.
Черстин засыпала.
Эйра держала ее за здоровую руку, смотрела, как мамины веки закрываются и черты лица разглаживаются; сеточка сосудов под когда-то молодой кожей. Весь накопленный ею опыт, тайны, которые теперь сгинут навсегда.
«Люди врут», – подумала Эйра.
Она никогда не считала свою маму лгуньей. Так нельзя. Вместо этого ты веришь, что родители – это правдивая версия тебя самого, до появления на похоронах незнакомого ребенка или пока это не выяснится в ходе расследования убийства.
Именно так, через работу, ей довелось узнать, что Черстин много лет подряд крутила роман на стороне и тайком бегала к своему любовнику на таможенную заставу у реки, когда Эйра, еще совсем малютка, лежала и спала, или смотрела фильм, или играла с подругой. Сколько сама Эйра ни копалась в памяти, она не смогла припомнить ничего, что бы на это указывало, и все же, должно быть, в груди Черстин бушевал шторм, когда она возвращалась от любовника.
Эйру грела мысль, что на долю мамы выпало чуть больше счастья и приключений, чем можно было себе представить.
Что она обманывала их самую малость.
Эйра провела рукой по ее волосам, они были покрашены и снова уложены в прическу, это хорошо. Потом пересела в кресло и открыла ноутбук.
Она могла позволить себе остаться здесь ненадолго, прислушиваясь к спокойному, почти неслышному дыханию матери. Снаружи сгущалась тьма. Между редких фонарей промелькнул и пропал из виду силуэт одинокого бегуна. Река, несущая свои воды в лунном свете. Еще не вытащенная на зиму лодка.
Повторно заиграла «Эльвира Мадиган» – печальная история, закончившаяся смертью циркачки-канатоходки и ее возлюбленного. Эйра не имела никаких моральных предубеждений против неверности, люди тянутся туда, где есть любовь, но у нее не получалось выкинуть из головы мысли о Силье и ГГ, как им удавалось держать свои отношения в тайне от коллег-полицейских, специально натасканных на то, чтобы обнаруживать такие вещи.
Следом она подумала об отеле «Штадт» в Хэрнёсанде и Гранд-отеле «Лапландия» в Гэлливаре, Микаэле Ингмарссоне, который в качестве строительного консультанта объездил весь Норрланд.
Ночи в гостиницах, безликие коридоры.
Какая-нибудь случайная женщина.
Почему они не обратили на это внимания? До сих пор расследование крутилось вокруг организованной преступности, отрезанные пальцы ввели всех в заблуждение, а когда оказалось, что нынешний владелец дома из России, то это бросило тень на все.
Заслонив собой свет.
Эйра включила ноутбук и прочитала допрос Микаэля Ингмарссона. Это заняло не больше минуты, настолько коротким он оказался.
Перед ее внутренним зрением промелькнула шикарная отремонтированная кухня в деревенском стиле, дети, которые с шумом носились вокруг.
Были ли у него причины говорить неправду? Ей вспомнились закравшиеся в душу сомнения и как после, уже сидя в машине Антти-в-Квадрате, она действительно подняла этот вопрос. Осторожно, чтобы ни в коем случае не поставить под вопрос компетенцию коллеги, и еще потому, что она сама не была до конца уверена. Быть может, Эйра специально выискивала изъяны в этой идеальной семейной жизни, потому что завидовала ей.
Завидовала потолочным балкам и светлому просторному интерьеру, детским голосам, всему, что там было.
Счастью, что живет в тех стенах.
Эйра вышла на балкончик, чтобы не потревожить сон матери. Рабочий день уже кончился, но было еще не очень поздно.
Однако комиссару из Лулео, кажется, не слишком понравилось, когда его побеспокоили.
– Нашли что-нибудь?
– Есть вероятность, что нам в руки попали сведения, которые меняют всю картину, – сказала Эйра.
– Тогда понятно, почему вы звоните мне посредине матча.
Матча? Какого матча? Хоккейного, должно быть, ведь уже ноябрь, и сезон в самом разгаре.
– Надеюсь, там не «Лулео» играет, – сказала она.
– Вы серьезно думаете, что я бы тогда вообще стал брать трубку?
Эйра рассмеялась чисто из вежливости.
– Появился новый свидетель. Мужчина, который видел жертву вместе с некой женщиной на месте преступления. Это заброшенный дом в чаще леса, если помните. По всей видимости, других людей там не было.
– Женщина? Вам известно, кто она? У вас есть вещественные доказательства?
– Пока нет.
– Что-то новое, что связывает эти два дела?
– Не совсем.
Эйра догадывалась, какое направление приняли мысли коллеги, она по собственному опыту знала, как это бывает. Прокручиваешь в голове все расследование целиком, все сценарии развития событий, попутно отбрасывая те, что не подходят.
Шаг в сторону лишал уверенности, выбивал почву из-под ног, уводил в иные дебри.
– Я все понимаю, – проговорила она. – У меня скопилась куча фактов, которые кажутся неважными, но есть ли хоть что-то, что указывало бы на то, что Микаэль Ингмарссон находился в ту ночь в отеле в обществе женщины?
– Это большой отель, – заметил Антти-в-Квадрате, – люди замечают друг друга лишь мимоходом. Его там никто не знал, а внешность у него самая заурядная. Часть из опрошенных нами вообще не были уверены в том, что видели именно этого человека.
Эйра услышала, как он говорит куда-то мимо трубки, про то, что да, что-то там такое было. Очевидно, он собирался пойти проверить протоколы допросов сейчас или когда матч закончится.
– Само собой, мы задавали ему вопросы, касающиеся его личной жизни, – продолжал он, – но на тот момент не это представлялось нам самым главным, учитывая нападение на него и все то, что нам удалось узнать.
– Еще один вопрос. Случайно не знаете, бывал ли Микаэль Ингмарссон в командировке в Хэрнёсанде?
– Вот так сразу не скажу. Вряд ли мы задавали ему такой вопрос.
– Я просто хочу выяснить, не останавливался ли он в отеле «Штадт», скажем, за полгода и меньше до случившихся событий.
– Если хотите, я могу завтра заглянуть в его банковскую выписку.
– Спасибо, это было бы замечательно. – Эйра переложила телефон в другую руку. Пальцы закоченели на холоде. Белые облачка пара выходили изо рта. Температура спустилась ниже нуля. – И еще я хотела бы снова побеседовать с ним.
– Хорошо… Собираетесь опять к нам приехать?
Эйра вернулась в комнату и накинула на себя кашемировую шаль Черстин. Лицо спящей мамы выглядело таким умиротворенным, несмотря на пластырь на лбу и синеватые тени под глазами.
– Будет лучше, если мы встретимся с ним вне дома. Чтобы он был один, как можно дальше от жены и детей.
Вторая банка консервов дается с еще большим трудом, чем первая. Ему не хочется думать, что силы на исходе.
Это старая банка. Чтобы открыть ее, нужен консервный нож, но ничего подобного у него, разумеется, нет, и тогда он поступает с ней так же, как поступил с первой: находит толстый осколок стекла от донышка разбитой бутылки и принимается стучать по нему каблуком снятого ботинка, пытаясь пробить осколком дырку в крышке.
В первой банке оказались консервированные сосиски. Он слопал ее содержимое и выпил рассол, но чувство насыщения ему это не принесло.
И снова осколок стекла буравит металл. Он расковырял достаточно большое отверстие, чтобы высосать жидкость. Вкуса он не почувствовал, только облегчение.
Еще один день.
После этого содержимое банки оказывается у него во рту, что-то пористое и, по сути, безвкусное. Языком он пытается определить его форму. Кажется, консервированные шампиньоны.
Проглотив почти полбанки, он усилием воли отрывается от нее. Это – предпоследняя. Он обыскал в погребе каждый угол и нашел всего три штуки. Больше ничего.
Руки дрожат, и, несмотря на холод, с него ручьями льет пот. Он ставит наполовину пустую банку к противоположной стене, где не сможет случайно задеть ее ногой. Вся надежда на третью. Скоро придется открыть и ее. Вдруг внутри окажется сахар. Консервированные ананасы или половинки персиков в сладком сиропе.
Жизненные функции постепенно угасают, он сам пару раз обсуждал эту тему с судебным медиком. Сердце, которое уже работает на малых оборотах. Когда цвет мочи темнеет, это признак обезвоживания. В темноте не видно, но он ощущает все более резкий запах. Еще и холодно к тому же. Температура в погребах меняется в зависимости от времени года, по его оценке, здесь сейчас около восьми или десяти градусов. Все, хватит отдыхать. Надо встать на ноги. Чуть-чуть нагнуть голову, чтобы не удариться о низкий потолок, и помаршировать на месте, поднимая колени. Надо двигаться, но не изматывая себя.