Цви Найсберг – Северное сияние в тундре радужных надежд (страница 11)
Однако есть ведь разница – никто тут людей, обладающих самыми средними и полностью заурядными способностями… подвергать насильственной эвтаназии в 25-летнем возрасте, и близко нисколько не предлагает.
Попросту если и вправду возобладает принцип чисто уж искусственного и всеобъемлющего равенства возможностей для буквально всех слоев населения…
Нет, именно тогда на самом верху общественной пирамиды сколь непременно в конце концов и появится, куда поболее достойных людей, а не будет она до чего еще плотно облеплена и обсижена тем зачастую довольно-то бездарным племенем беспринципно настырных потомков важных деятелей прошлого или тех, кто вот загодя принадлежит к некоей достаточно определенной, просвещенной прослойке общества.
43
И ведь выйдя как раз из подобной среды, почти каждый затем считай еще заранее имеет все то свое на редкость законное право более чем полноценно рассчитывать именно на то, что и для него тоже явно приберегут более или менее достойное и теплое местечко.
И так оно отнюдь не со вчерашнего дня вполне повелось!
И главное, точно об том же Лев Толстой в своей гениальной «Анне Карениной» некогда всем нам весьма как есть до конца верно поведал.
Вот они его слова:
«Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича. Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего. Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на «ты», а третья треть были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не
отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал. Ему бы смешно показалось, если б ему сказали, что он не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более что он и не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должность мог он не хуже всякого другого».
И ведь обязательно надо бы и впрямь-то безупречно и крайне же старательно весьма так непременно пристроить на самые теплые места именно тех, кто безлико славен одним лишь своим родством.
Ну а как раз потому и буквально с малолетства близок к тем наиболее наивысшим слоям совершенно вот вширь попросту необъятного общественного организма.
И главное, подчас их на редкость торжественно принято разом к тому же сходу обращать в сущих людей-гигантов, ну а все остальные, они навроде муравьев у них под ногами… надо им будет – задавят, их столько, сколько им ныне понадобиться, во имя будто бы самых уж остро насущных интересов всего того остального общественного муравейника.
44
А как раз потому для буквально уж всякой той или иной до полной непристойности серой во всех же отношениях личности нисколько не окажется хоть сколько-то затруднительным действительно приобрести себе абсолютно любую, даже и наиболее значимую должность, коли он кто-либо, из тех, кто имеет довольно-то стародавние семейные связи с кем-либо из сфер высшего общества.
И, кстати, никто из них никак не есть тот и впрямь самый доподлинный образец некого крайне безупречно возвышенного ума!
Поскольку явно уж, подчас чисто совсем оно наоборот: именно от широчайшей полноты всею грудью ими вдыхаемого воздуха эти люди и творят отчаянно дикие бесчинства.
А все потому, что им, видите ли, нечто подобное никак отныне не возбраняется, а потому и вполне беспрепятственно им данные проказы как есть до конца вовсе-то и сойдут с их холеных рук.
45
Еще Грибоедов устами своего героя Чацкого обличал всех этих ханжей, готовых во имя наиболее «наивысшего блага общества» на тот самый более чем беспримерный подвиг, праведно и геройски прокладывая себе путь к его достижению телами тех не так, чтобы действительно недостойных хоть сколько-то лучшего к себе отношения на редкость и впрямь самых простых людей.
Вот они, слова Грибоедова:
«Которых мы должны принять за образцы
Не эти ли, грабительством богаты?
Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
Великолепные соорудя палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве».
А почему бы это кое-кому, собственно, и не проматывать общие (считай ничьи) народные деньги, если уж к ним и вправду имеется, собственно, тот довольно-то весьма безопасный, да и никем явственно невозбранимый, а главное и тот чрезвычайно уж легкий доступ?
Ведь суд все равно, вполне явно затем оправдает, главное – оно никак не позабыть по-братски с кем надо, поделиться, а то именно обиженные и обделенные, они-то поболее других и прочих свой голос до сущего кликушества и возвышают, голося при этом почем свет стоит, про кем-либо слишком беззастенчиво наворованное общественное добро.
46
И, конечно, далеко не всегда и не везде это более чем обязательно происходит как раз по этакому совсем как есть еще только самому вот невзрачному сценарию.
Однако при любом раскладе вполне оно попросту разом еще неоспоримо, что уж всячески доказывать себя более-менее полноценно здравомыслящим человеком, скорее всего, будет значительно легче именно тому, у кого еще изначально же умственного багажа было буквально-то вдоволь, да и в самом том как есть безграничном его изобилии…
Поскольку те или иные духовные и интеллектуальные ценности всегда же обретались где-то от него и впрямь вовсе так явно невдалеке, да и под тем самым считай, его боком.
И столь зачастую чисто ведь из-за подобного рода совсем простых житейских факторов не, так уж и редко, что это одно только разве что случайное сочетание хромосом, пожалуй, и определит, кому это, значится, еще предстоит стать образованным человеком, а у кого к тому может и не хватить душевных сил или простого физического здоровья.
Или, в самом лучшем случае, его путь нисколько не будет усеян розами, а этот фактор иногда вот и создает низкопоклонных холуев с большими научными званиями…
47
А, кроме того, общество не СТОЛЬ и давно ведь было сколь еще строго разделено (по чисто секторальному признаку) на своих и чужих.
Ну, а как раз потому и простолюдинов за ровню самим-то себе по уровню интеллекта те господа никак нисколько уж попросту не считали.
Зато общий народный ум в те не очень, кстати, и далекие нынче времена явно так, несомненно, уж при всем том, совсем немало более чем самоуверенно преувеличивался.
Классовое сознание на Руси, оно вообще, быть может, и не само по себе до чего резко и значительно лишь весьма уж поэтапно только усиливалось и усиливалось.
И вполне при этом более чем на деле возможно, что нечто подобное произошло разве что именно в связи с тем и впрямь более чем необычайно огромным багажом духовного наследия Льва Толстого…
Вдоволь впитавши из литературных и философских сочинений целый сонм всяческих сладких грез, а затем и испробовав на свою беду, сунуться в самую гущу простого народа…
И, как то фактически разом еще сходу понятно сколь еще немедля, набив на лбу довольно-то увесистую шишку, а потому и чувствуя от всяких подобного рода устремлений внутри, как есть вполне на редкость самую ужасную же оскомину, российская интеллигенция окончательно заперлась исключительно сама в себе.
48
И что только толку было от тех крайне же задушевных воззваний Льва Толстого весьма незамедлительно объединиться с народом, до чего ярко и прекраснодушно выраженных в его «Анне Карениной»?
Эта вся его чисто внешняя, несколько, пожалуй, совсем невоздерженно одутловатая одухотворенность…
А между тем до чего еще глубоко внутри как уж был Лев Толстой на редкость изрядно надутым барином, так как раз именно им он до самого конца своих дней более чем невозмутимо только лишь и оставался.
И вот он тот самый конкретный всему тому пример из другого его великого произведения – «Война и мир»:
«Ну давай спорить, – сказал князь Андрей. – Ты говоришь школы, – продолжал он, загибая палец, – поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, – сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, – из его животного состояния и дать ему нравственных потребностей, а мне кажется, что единственно возможное счастье есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему моих средств. Другое ты говоришь: облегчить его работу. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для меня и для тебя труд умственный. Ты не можешь не думать. Я ложусь спать в третьем часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить; иначе он пойдет в кабак или сделается болен. Как я не перенесу его страшного физического труда, а умру через неделю, так он не перенесет моей физической праздности, он растолстеет и умрет».
49
И главное, вот оно то вполне чистопородное, да и на том самом, считай животном уровне на редкость досконально обдуманное, а заодно и весьма же бросово откровенное мнение высокородных господ.
То есть нечто подобное и есть как раз собственно то, что они и вправду на деле думали обо всем их где-то лишь в той зыбкой дымке совсем еще отдаленно от них сколь уж расплывчато мелькающем исключительно простом и честном народе.