Цви Найсберг – Про то, как враг народов войну выигрывал (страница 15)
54
Ну а во времена самого еще начала Второй мировой войны роль, и ног под собой, никак уж не чуя драпающего Наполеона, с самым превеликим прискорбием исполнила почти вся та довольно-таки не в меру языкатая, но совершенно ведь при всем том исключительно немощная умом советская номенклатура.
ПРИЧЕМ ВСЕ ТЕ ЕЕ отчаянно бравые, и никак нескупые на слово деятели были буквально-то вдоволь без году неделя всякими званиями и привилегиями уж всецело вот вкривь и вкось до того щедро одарены, что они в отличие от всего остального народа целиком и полностью были именно в том самом весьма красочном своей этикеткой коричневом шоколаде…
Причем состояла эта серая умом масса (благодаря всем тем сталинским чисткам) из той самой, что ни на есть наиболее отборной, да еще и на редкость тщательно выпестованной, и вышколенной сволочи.
Ну а она у любого народа почти всегда до чего неизменно во всем полностью идентична…
Тем более что тогдашняя советская власть вообще была бесподобно интернациональна, а потому и любые сколь беспочвенные обвинения в русофобстве на самом-то деле попросту вообще уж на деле смешны, если не сказать – абсолютно абсурдны.
И вся эта «отчаянной храбрости» братия тикала со столь невероятной поспешностью, что иногда (бывало и такое) пришедшую издалека машину надо было затем довольно-таки долго вполне всерьез, отмывать.
Раз уж те самые господа товарищи вовсе так не были готовы отойти по нужде в кустики.
А между тем когда прижмет, всякое как-никак, а непременно может еще явно случиться.
Однако при всех тех чисто же «сугубо своих достоинствах» новоявленные приспособленцы, выпестовавшиеся внутри лона большевистской партии как раз-таки после той чрезвычайно тщательной ее очистки от почти всякого самого изначального своего элемента на том сколь судьбоносном перепутье сумрачных и злосчастных 30-х годов…
Нет, в конце концов, эти людишки как-никак, а непременно так вполне еще разом на деле оправились.
А именно тогда и стали они сколь уж бесцеремонно расстреливать боевых офицеров за все их настоящие или мнимые самими чекистами с почти чистого листа надуманные просчеты.
55
И главное, при всем том в свете всех тех чисто официальных прожекторов все это и поныне выглядит вовсе-то совершенно же иначе, а именно разве что, как всегда, лишь, только-то, значит всецело по-ихнему…
Поскольку именно для того она и существует та самая до чего слащаво же ЛЖИВАЯ и сугубо официальная версия истории, дабы все вот, значится, некогда действительно бывшее на деле в те самые как есть иные тона сколь ведь острым орлиным глазом совсем «реалистично» и масштабно весьма же предметно раз за разом более чем сходу преобразовывать.
А между тем Лев Толстой в его романе «Война и мир» на редкость же наглядно всем нам преподносит, чем это вообще занималась в его время прикладная история, а она сколь еще уж бессмысленно тогда наводила буквально на все, то навеки ушедшее в былое и славное прошлое тот еще изящный искристо блестящий глянец.
Причем делалось это как раз-таки ради того, дабы вся та навек опостыло некогда имевшаяся в далеком прошлом, чудовищно же несветлая обыденность неизменно бы затем смотрелась (в глазах грядущих поколений) до чего как-никак недвусмысленно ярче и многопланово красочнее.
Раз уж и близко нельзя было допустить и мысли о создании в людском сознании тех самых довольно выпуклых образов, вполне непосредственно связанных именно с той невзрачно так мрачной серостью безликих будней безо всякой той считай, что ее самой так явной «гипергероизации»…
А между тем то самое истинно настоящее мужество и близко никак не заключено в том еще самом бешеном и показном энтузиазме, и оно весьма малоприметно и достаточно так более чем скромно.
Да вот, однако, кое-кому было явно никак не с руки – освящать реалии и будни войны именно в свете всей той, до чего же бескрайне суровой и крайне, так совсем неприглядно правдивой, а заодно и сколь выпукло вполне настоящей действительности.
Да и вообще, кое-кому нужно было, прежде всего, всеми теми исключительно так верно светлыми красками до чего еще полноценно ведь освидетельствовать все, то восторженно хлесткое очарование той уж навсегда вовсе так ныне канувшей в лету эпохи.
И вот они, на сей счет весьма так изумительно воодушевляюще верные слова Льва Толстого:
«В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве русских. В действительности же, это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем, в действительности, те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращала никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего.
И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени. Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват».
56
Однако, уж, как всегда, на редкость бестолково и обезличенно виноватых, мы ведь явно без труда сколь доблестно как пить дать где-нибудь да обязательно вскоре так разом еще отыщем.
И этакими за все от начала и до конца виноватыми и совсем же безответственными личностями, прежде всего, как есть, до чего непременно окажутся именно те простые и бравые солдаты, у которых зачастую вся сила их великого духа, собственно, и является главной оборонительной и наступательной мощью.
Причем бывает она, куда и впрямь сколь так значительно поважнее всяческой той или иной военной амуниции.
А как раз-таки про нечто подобное граждане советские историки нам-то все уши весьма ведь давненько уж до чего старательно прожужжали… на все лады вальяжно вещая безо всякого перерыва…
Слабая у нас, оказывается, была армия, плохо обученная, крайне недисциплинированная.
А между тем как раз ради того, чтобы СОВЕРШЕННО уж незамедлительно более чем сходу перейти в контратаку, и нужна была та весьма неумолимая воля командиров и истинно железная дисциплина солдат, да только откуда всему тому, собственно, было взяться у армии, которую враг вмиг уделал в хвост и в гриву?
57
И той армии нужно было бы прямо так сразу отойти назад, да постепенно и неспешно перегруппироваться, но то явно оказалось бы вовсе-то никак попросту совсем не по-советски.
Такие вещи в те времена неизменно рассматривались нисколько не иначе, а именно как самое откровенное паникерство!
Причем ничто не ново под луной, правда, в оригинале Экклезиаст сказал: «Нет ничего нового под солнцем», – но это, собственно говоря, абсолютно никак ныне неважно.
Вот как ярко живописует Лев Толстой в «Войне и мире» довольно же схожие события, некогда действительно приключившиеся во время войны 1812 года.
Причем надо бы более чем веско уж разом чисто ведь сходу подметить, что та самая сколь на деле беспочвенная дискредитация бравого боевого артиллеристского поручика Льва Толстого и близко никак полностью неправомочна…
«И об этом-то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так, как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии – об этом-то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда-то, а Тормасов – туда-то, и как Чичагов должен был передвинуться туда-то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д. Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно».
58
Да вот, однако, в те самые несусветно проклятые царские времена за то, что некто и впрямь осмелился бы высказать вслух никак недвусмысленные предположения относительно самой принципиальной невозможности чего-либо слишком так никак уж не в меру явно поспешного…