Цун Эр – Зелёный Вихрь, Жёлтая буря. Часть первая (страница 2)
Казнь преступников происходила на городской площади Веселого огня. По праздникам здесь обычно запускали в воздух фейерверки, а бродячие артисты устраивали свои представления. Но уже несколько лет площадь служила местом казней. Народ, поначалу со страхом и любопытством толпами собиравшийся поглазеть на последние мучения других, очень скоро устал от них, и потому зевак в этот день собралось немного. Даотай Чжан-Сяолунь восседал в кресле за столом, покрытым красным шелком. Несмотря на императорский запрет, он был заядлым курильщиком опиума. Яд иссушил его, и лицо превратилось в подобие маски, обтянутой тонким кожаным пергаментом. Увидев офицера в сопровождении своих стражников, он взмахом руки остановил зачитывающего обвинение чиновника, поспешно поднялся и вышел навстречу.
– О, дорогой Тун Бао! Как я рад видеть вас! Мы стали так редко встречаться, – лицо-маска расплылось в радостной улыбке.
Офицер Тун Бао совершил несколько почтительных поклонов.
– Уважаемый даотай Чжан, какое счастье видеть вас снова! Служба не позволяет лишний раз заехать. Сегодня я по личному поручению вашего дяди.
– Как здоровье дяди? Не пострадал ли он во время боёв? – учтиво поинтересовался даотай.
– Основные бои после взятия Саньципу завершились. Все опасности миновали его. Он, как всегда, полон сил и энергии, – почтительно прозвучал ответ.
– Дорогой Тун Бао, вы, верно, устали с дороги и очень голодны. Я сейчас же прикажу, и вас отведут в мою резиденцию, – на лице-маске вытянулась учтивая улыбка, обнажив крупные, желтые зубы.
Офицер Тун Бао выглядел бодро, словно не оставил позади себя целую тысячу ли пути. На круглом, скуластом лице розовел румянец, признак доброго здоровья.
– Уважаемый даотай Чжан, ваше благородное сердце преисполнено добротой и заботой. Но служение нашему великому императору превыше всего. Нам требуется немедленно распространить по городу приказ о поимке опасного преступника. – Он почтительно передал даотаю опечатанный свиток. – А я, если позволите, постою в стороне и дождусь окончания сей процедуры.
Даотай незамедлительно сорвал печать, внимательно прочитал и тут же передал свиток стоящему рядом чиновнику, грозно предупредив его о срочности и важности приказа. Затем обернулся к Тун Бао.
– Нет, нет. Вы сядете рядом со мной. Давайте поскорее покончим с этими изменниками и отправимся на обед.
Даотай приказал принести еще одно кресло, учтиво провел посланика генерала к столу, покрытому красным шелком, подождал, пока тот не снял с головы кожаный шлем, усадил его и только затем вновь взмахнул рукой. Чиновник быстро зашевелил губами, дочитывая обвинение.
– Дунганские солдаты-дезертиры, – с презрением произнес даотай Чжан Сяолунь, – разбегаются из армии, как тараканы по щелям. О своем долге перед Сыном Неба совсем забыли. Только и твердят: «Грех своих братьев убивать».
– А свои кто? Жалкие мятежники и разбойники, неблагодарные изменники, посмевшие объявить нам джихад, – добавил Тун Бао.
– Очень верно подмечено, – поддакнул даотай, и на желтом пергаменте лица прорисовалась льстивая улыбка. – Вы знаете, как они называют свой джихад? Священной войной! – лицо мгновенно преобразилось в маску гнева и возмущения.
В это время шестерых приговоренных к смерти молодых дунган солдаты выволокли из деревянных клеток. По закону им поднесли свиное мясо и вино. Но они, несмотря на истощенность и муки голода, с презрением отвергли «нечистую» пищу. Солдаты вновь схватили их, протащили мимо толпы зевак и поставили на колени напротив даотая, в размокшую под солнцем грязь. Палач подошел поближе к осужденным, провел пальцем по сверкающему острию своего меча и повернулся в сторону даотая. Даотай Чжан поднял с красного стола флажок желтого цвета с вышитыми изречениями из императорского указа и три раза взмахнул им.
Народ и гарнизонные солдаты, с избытком насмотревшиеся казней, хорошо знали, как смертники ведут себя в последние моменты своей жизни: кто-то пытается еще раз вымолить себе пощаду, кто-то проклинает своих убийц, на кого-то нападает истерический смех или горький плач. Но чаще всего люди безропотно и молча повинуются твердой руке палача.
Однако в этот раз неожиданно для всех несчастные сообща затянули последнюю в их жизни предсмертную молитву. Слившись в единое, голос приобрел необычный оттенок. В нем не чувствовалось ни капли страха перед грядущей смертью, ни капли сожаления о молодой прожитой жизни. Даже напротив, общий голос крепчал, как побег каменеющего бамбука, как сталь кующегося клинка. Многим собравшимся даже показалось, что в их голосах слышатся звуки радости от скорой встречи с тем, кому они поклонялись с самого рождения. Молитва обреченных стала напоминать песню. Она заставила содрогнуться толпу. Мороз пробежал по коже зевак, словно их коснулись жар и холод преисподней. Железная рука палача слегка дрогнула, и он в растерянности взглянул на даотая. Лишь даотай Чжан и офицер Тун Бао сохраняли полное самообладание. Даотай еще раз взмахнул своим флажком, и солдаты, словно вернувшись из забытья, тотчас же резко склонили голову первой жертве, откинув в сторону свисающую, плетенную косу, обнажив тонкую, длинную шею. Шесть раз откидывались в сторону длинные косы, шесть раз взметалось и опускалось блестящее лезвие меча, пока не наступила тишина.
В управлении ямыня многочисленные чиновники, в высоких черных шапках с разноцветными шариками на верхушке, сновали по тесным проходам между отделенными друг от друга деревянными перегородками комнатами. Каждый цвет шарика на шапке означал определенный чин и должность его носителя. Чиновник с красным шариком торопливо поднялся мимо стражи по ступеням Павильона Справедливости и вошел в комнату, где работали писцы.
– Срочное донесение! Немедленно размножить!
«За совершение особо опасного государственного преступления объявляется в розыск чужеземец по имени Ло-да Ла-нэ-го из варварской страны Германии…» – писцы быстро и усердно, четкими, разборчивыми почерками переписывали приказ на листы белой бумаги.
Вскоре глашатаи, громко ударяя в медные гонги, прикрепленные к длинным бамбуковым жердям, разносили и развешивали объявления о поимке по всем присутственным местам города.
«…Рост преступника чуть меньше шести чи2, лицо узкое, вытянутое, длиннее обычного, волосы на голове, а также усы и брови цвета спелой пшеницы. Концы усов завиты колечком. Нос узкий, острый, тонкий и длинный, как у птицы удод. Глаза большие, цвета синего неба, провалены глубоко, как в усохшем черепе!..» – выразительно выкрикивал глашатай на рыночной площади.
– Вот урод! Родится же такое чудище на свет, – громко заметил крепкого сложения монгол, по имени Мерген, с узкими глазами на медном, вымерзшем от зимних ветров лице. На нем был засаленный, зимний халат-дээл с косой застежкой. Пояс перехватывал широкий кушак, на голове красовалась потрепанная, круглая шапка с лисьим хвостом.
– Эй, деревня, потише! Дай дослушать, – зацыкали на него зеваки из толпы.
«…За поимку государственного изменника будет выдана награда в тысячу лян серебром!» – продолжил глашатай.
– Сколько?! Тысяча лян?! – из доброго десятка глоток вырвался вопль удивления, сдобреный изрядной порцией недоверия.
– Тысяча лян3 серебра! – еще раз громко прокричал глашатай.
– Это тебе не двадцать лян за дунгана-дезертира, – повернулся к своему дружку Мерген. – Видать, что-то очень серьезное натворил длинноносый.
– Э-эх, знать бы, где его искать, – слегка заплетающимся языком ответил Ундэс. Худой и жилистый, он был на голову выше Мергена.
– Надо к Дохор-шаману съездить.
– Потерял шаман чуйку. Что, забыл, куда последний раз отправил нас этот пес смердячий? Там не дезертиры, а целый батальон дунган-разбойников лагерь свой разбили. Еле ноги унесли.
– До этого он не ошибался.
– До этого он и «хитрой воды» меньше пил.
– Ладно, ночью по степи прогуляемся. Может, ветер что нашепчет. А сейчас пойдем, лучше выпьем еще по чашке вина, – Мерген влез рукой в верхнюю, внутреннюю часть своего халата-дээла, которая являлась ничем иным, как одним большим надежным карманом. Монголы очень гордились этим изобретением. Ведь даже при самой дикой скачке из него ничего не выпадает.
– Хм-мм… У меня там пусто. А у тебя?
– У меня тоже пусто, – Ундэс несколько раз показательно похлопал ладонями по своему огромному карману.
– Мы что, все деньги спустили?
– Так всего-то двух дезертиров в ямынь сдали, а гуляем пятый день.
– Все. Поехали в степь. Где коней оставили, помнишь? – напрягая память, спросил Мерген.
– Конечно помню. Я ничего не забываю. Пошли, – уверенно ответил Ундэс. И они двинулись по оживленной улице в сторону Северных ворот, где находилось бесчисленное множество каменных столбов-привязей для лошадей.
Мерген и Ундэс, проходя мимо неприметного кабачка, не обратили бы на него никакого внимания. Но шустрый зазывала так ловко нахваливал теплое ароматное вино в деревянной кадушке, что они замерли возле него.
– А в долг нальешь? – спросил Мерген, раздув ноздри и втягивая дурманящие пары, исходящие от кадушки.
Опытный зазывала хорошо знал, что монголы были большими выпивохами и охотниками до китайских девиц. Разгулявшись, они походили на диких степных жеребцов во время гона, а по утрам, спустив за ночь все деньги, словно нашкодившие, присмиревшие дети, громко скулили и причитали, сваливая вину на бесчисленных коварных духов и демонов. Хозяин в таких случаях быстренько составлял долговую бумагу, для пущей важности заполняя ее красными чернилами, при этом не забывая напоминать о страшной долговой яме в городском ямыне. Наивные дети степей уже на следующий день стремглав неслись назад на своих низкорослых, с мохнатыми гривами лошадях, возвращая долг с накрученными процентами.