Цитианка – Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды (страница 6)

Теперь Сарен уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. – За что на этот раз, Элария? Признавайся.

– Ты что, не слышал? – спрашиваю, смотря на него снизу вверх. – Кажется, уже половина Веларрона шепчется. Хладница, видите ли, посмела вмешаться в людской спор на рынке. Нарушила древние порядки, спасла мальчишку, вместо того чтобы стоять в стороне и наблюдать за расправой. Теперь вот, расплачиваюсь за свое великое милосердие.

Сарен качает головой, на губах появляется тень улыбки, больше усталой, чем ироничной.

– Только ты могла так вляпаться, – тихо говорит он, опуская взгляд. – Знаешь, что наставницы теперь будут делать из тебя пример для всей школы?

– Пусть делают, – отвечаю, складывая руки на груди. – Я не собираюсь извиняться за то, что сделала. Может, хоть кто-то из этих детей поймет, что эриды не просто часть чужого порядка.

– Да, вот только это никого не интересует, – вздыхает Сарен, опираясь ладонями о подоконник и бросая короткий взгляд в сторону сада. – Не думай, я не защищаю правила. Просто хочу, чтобы ты осталась цела. Ордонанс всегда был строг к тем, кто выделяется.

– Завтра я уйду отсюда. У нас обряд Избрания. Хладниц отправляют во дворец.

– Уже завтра? Вот как… Значит, ты станешь придворной.

– Ты же знаешь, у меня не было выбора, – качаю головой. – Было бы проще, если бы направили хоть в какую-нибудь семью, к купцу или вдове. Но отец считает это позором для нашего рода. Он бы не позволил мне служить «на задворках», как он говорит. Это все равно что признать себя хуже остальных.

Я замолкаю, чувствуя, как усталость накрывает сильнее от этих слов.

Сарен кивает, смотрит на меня внимательнее.

– Все равно ты достойна большего, Элария. Не важно, что думает Арвель Дарр или кто-то еще. Главное, чтобы ты сама знала, чего хочешь.

Я не сразу отвечаю. Если бы знала, давно бы не стояла в этой комнате, не прятала виель под одеждой, не ловила бы эти слова поддержки, как последнюю подачку. Но внутри пусто. Не хочу ни дворца, ни семей. Хочу только уйти. Стать собой, если такое вообще может случиться.

В этот момент слышу за дверью шаги и голоса – девочки возвращаются. Осталась минута, может, меньше. Быстро подхожу к шкафу, резко выдвигаю ящик, беру виель.

– Сарен, – оборачиваюсь и протягиваю инструмент ему в руки. – Сбереги ее, ладно? Мне нельзя брать с собой ничего, а это единственное, что у меня есть. Может быть… когда-нибудь ты мне ее вернешь. А может, сама заберу. Но пусть она будет у тебя.

Он принимает виель осторожно, словно держит не дерево, а что-то очень хрупкое. И впервые в его взгляде появляется не просто забота, а понимание того, сколько для меня значит этот кусочек прошлого.

– Не волнуйся, оставлю в казарме под замком, – обещает он, улыбаясь уголками рта. – Никто не посмеет ее коснуться. Клянусь, Элария.

Сердце ноет в груди, будто отдаю часть себя. Но вслух таких слов сказать не могу.

– Возвращайся живым, Сарен. Без тебя мне даже спрашивать будет некого, как там в большом мире.

Он усмехается, прячет виель за спиной и опирается на подоконник, глядя на меня с той теплотой, которая всегда пробивалась сквозь его усмирительскую броню.

– Клянусь, я вернусь, Элария. Помнишь наши разговоры в саду, под тем старым деревом? Я обещал, что заберу тебя отсюда. Увезу подальше от этих стен, от Ордонанса, от всей этой службы, что душит нас. Мы поедем в Элмор, и я покажу тебе море. Ты же столько раз рассказывала, как мечтаешь о нем. Я не забуду. Только держись там, во дворце, и жди меня.

Его слова повисают в воздухе, как эхо далекого шума волн, о которых я слышала только в историях. Я всегда мечтала о море в Элморе, с тех пор, как Марек впервые рассказал о нем, рисуя в моей голове картины своими словами. Я представляла, как стою на берегу, босиком на мокром песке, а внутри только свобода, такая огромная, что пугает и манит одновременно. Место, где можно просто стоять на берегу и чувствовать, как ветер уносит чужие эмоции, оставляя только мою собственную тишину. Но теперь эта мечта кажется далекой и хрупкой. А если Сарен не вернется? Что, если это всего лишь слова, чтобы подбодрить меня перед разлукой? Но в его глазах нет лжи, только та же решимость, что помогла нам обоим выстоять столько лет в этих стенах.

Я киваю, стараясь не показать, как внутри все содрогается от смеси надежды и страха.

– Держи слово, Сарен. Я буду ждать. А ты… береги себя там, на границе.

– Договорились. А ты там, во дворце, смотри не раздобрей на королевском имфирионе. А то вернусь – не узнаю.

Шаги в коридоре все ближе. Я смотрю на Сарена в последний раз и, не оборачиваясь, отпускаю руку, давая понять – все, пора.

В следующий миг он уже исчезает за окном, растворяясь в ночи.

Глава 4. Тень для трона

Хартан – белоснежный комбинезон с высоким воротом и длинными рукавами, сковывает каждое мое движение. В нем нельзя сутулиться, нельзя согнуться, нельзя даже на мгновение расслабить спину. Плащ добавляет еще одно испытание. Непонятно, зачем он нужен, если комбинезон и так скрывает все. Белоснежная ткань тянется за мной, когда я разворачиваюсь в строю, длинный серебристый шлейф путается в ногах, нарочно мешая двигаться быстрее. Вроде бы должен добавлять величия, а кажется наоборот, удерживает, как якорь на месте.

Рядом стоят еще шесть хладниц. Рейлин выстраивает нас в линию и внимательно осматривает одну за другой. Она двигается вдоль ряда, кому-то поправляет ворот, кому-то разглаживает рукава, проверяет, на месте ли серебряные запонки.

– Все готовы. По лошадям.

Мы почти одновременно разворачиваемся и выходим во внутренний двор. Там уже ждут светло-серые кони с коротко подстриженной гривой и серебристой сбруей. Я останавливаюсь у своей кобылы. Ее зовут Лира, она высокая и крепкая, с ровным светлым пятном на лбу. Шерсть блестит в утреннем свете, взгляд внимательный, как у старого друга, который никогда не выдаст твой секрет.

Взобраться в седло оказывается отдельным испытанием. Комбинезон тянет и не дает свободы движению, а ведь хладница должна двигаться легко и уверенно, любая оплошность обернется позором на весь Ордонанс. Я подхватываю плащ, чтобы он не мешал, крепко беру Лиру за гриву и одним выверенным движением оказываюсь в седле. Верховая езда для хладницы – часть обязательного обучения, потому что служба требует сопровождать своего господина повсюду, будь то прогулка, дорога или парад.

Краем глаза замечаю, как Виена медлит у своей лошади, путается в плаще и на мгновение теряет равновесие.

– Виена, держи спину, – делает замечание наставница, одним легким движением взбираясь на своего коня. – Если ты не можешь сесть в седло без помощи, объясни мне, как собираешься сопровождать своего господина? Быстрее и не позорь строй.

Виена резко выпрямляется, губы сжимаются в тонкую линию, и видно, как ей трудно справиться с неловкостью, но она все же собирается, подтягивает плащ и садится в седло.

Мы выстраиваемся так, как отрабатывали сотни раз. Впереди наставница, за ней Далия, прямая и собранная, словно древко копья, рядом статная Мирель с тяжелым взглядом, от которого хочется держаться подальше. Следом наша тройка, Арисса тонкая и бледная, с острым подбородком и хвостом, затянутым так туго, что кожа на висках кажется натянутой, я в центре, а слева Ирей, самая низкая, с дерзко приподнятыми бровями и цепким взглядом. Позади нас держатся взволнованная Виена и Кора, которая старается всячески сделать вид, что для нее этот выезд не значит ничего особенного.

Рейлин дает знак, и мы одновременно трогаемся с места. Ворота Ордонанса раскрываются и нас встречает центральная улица Веларрона. Она широкая, мощенная светлым камнем, гладким от тысяч шагов и копыт. По обе стороны тянутся высокие здания с арками и балконами, фасады украшены резьбой и гербами старых родов. Камень здесь светлее, чем в остальном городе, будто сам Веларрон старается выглядеть чище и величественнее, чем он есть на самом деле. В окнах мелькают лица, кто-то выходит на балконы, кто-то останавливается прямо на мостовой, уступая нам дорогу. Люди сдержанно расступаются, но я чувствую их эмоции. Волнение, любопытство, почтение, иногда страх. Для них мы часть порядка, живая гарантия того, что город не сорвется в хаос.

– Это ж хладницы…

– Говорят, одна из них станет тенью самого наследника…

Я держу лицо неподвижным, но в голове снова и снова прокручиваю одно и то же. Как войду в зал, сделаю первый шаг, второй, третий. Выпрямлю спину, опущу плечи и опущу подбородок, отсчитаю ровно пять шагов до трона, ни больше, ни меньше. Уверенно опущусь на левое колено, так чтобы движение выглядело сдержанным и спокойным, положу левую руку на колено, правую уведу за спину, а голову склоню совсем немного, не к полу, а так, чтобы взгляд упирался в его сапоги и ни на миг не поднимался выше.

Любая эрида с рождения умеет поглощать человеческие эмоции. Это не то, чему нас учат, не навык, который можно привить или отнять. Это просто есть. Мы чувствуем волнение, страх, ярость, тоску так же естественно, как люди чувствуют голод. Мы забираем это в себя, и от этого становимся сильнее, а людям становится легче. В этом и есть смысл нашего существования, по крайней мере так всегда говорили. И все же иногда мне кажется странным, насколько сильно всех волнует не это, а наше обличие. Не то, что мы умеем, не то, что можем удержать целый зал от паники одним прикосновением, а то, как именно мы стоим, как двигаем плечами, как часто моргаем, под каким углом наклоняем голову. Нас часами учат правильной походке, дыханию, взгляду, как если бы от этого зависел сам порядок этого мира.