Цитианка – Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды (страница 4)

Капюшон сползает с моей головы, я стараюсь не смотреть вниз, не следить за лезвием его ножа. Все мое внимание на его лице и на эмоциях полных дикого, голодного возбуждения.

На удивление он даже не делает попыток вырваться, стоит так спокойно, словно ждал этого момента.

– Ты подошла слишком близко, эрида, – шепчет он и наклоняет голову так, что его дыхание касается моей руки. – Не боишься, что я воткну нож в тебя прямо сейчас?

– Нет, – отвечаю, и наконец забираю его эмоции. Тяну это звериное возбуждение, как усмиряют не человека, а дикого хищника. И в ту же секунду понимаю, что что-то идет не так.

Вместо теплого и привычного имфириона в меня обрушивается поток, похожий на раскаленное железо. Он не гаснет, не рассеивается легкой дрожью, как обычно, а наоборот больно обжигает изнутри, выжигая все лишнее. В какой-то момент он сдавленно выдыхает, плечи опускаются, рука с ножом медленно слабеет, пальцы разжимаются, и клинок с глухим стуком падает на мостовую.

Резко отпускаю его и делаю шаг назад. Дрожь проходит через пальцы и поднимается до плеча. Сердце словно поднимается к горлу и мешает дышать. Я забрала совсем немного, лишь коснулась края его эмоций. Меньше, чем нужно даже для легкого успокоения, и если от такой крошечной доли внутри стоит жгучий жар, страшно представить, что было бы, возьми я полную меру. Не уверена, что выдержала бы этот поток.

Тело все еще горит, будто я вдохнула не эмоцию, а густой ядовитый дым. Но показывать слабость нельзя, не сейчас. Удерживаю взгляд, делаю короткий вдох и стараюсь вернуть дыхание в ровный ритм. Главное не отступить. Не дать ему понять, как сильно меня это ударило.

Мужчина резко отпускает мальчишку, теряя к происходящему интерес. Тот оседает на колени, мешок выскальзывает из рук и его тут же выхватывает женщина из толпы. Она раскрывает его на глазах у всех, морщит нос, отдергивает ладонь и вытирает ее о юбку, сердито что-то бормоча.

Внутри мешка я замечаю хлеб, пару яблок и на самом дне – плотную охапку алых и оранжевых лепестков. Огневица. Узнаю их сразу, они пахнут резко, даже отсюда.

– Смотрите сами, нет в мешке кошелька!

Женщина разочарованно бросает мешок обратно на землю, лепестки рассыпаются по мостовой, несколько яблок катятся в лужу. В толпе сразу начинается суета, неловкий шепот ползет между людьми:

– Только хлеб…

– Зря, мы его так…

– Он ведь клялся, а никто не поверил…

Смотрю внимательно на мужчину в плаще, ожидая объяснений. Он лениво встречает мой взгляд, будто вся эта сцена не стоила ему ни нервов, ни усилий. В глазах холод, но теперь в них нет ни азарта, ни ярости, только усталость и скука хищника, который уже насытился.

– Видимо, выпал где-то, – бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. – Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож и убирает его за пояс. В нем нет ни сожаления, ни попытки оправдаться, только легкая, почти насмешливая улыбка.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную и наклоняется так, что его губы оказываются почти у моего уха.

– Неужели вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву, эрида?

Он ухмыляется, бросая короткий взгляд на толпу, оценивая, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.

– До встречи, – бросает он коротко и уходит с площади.

Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку, приводя в чувства, а кто-то отворачивается, словно стыдится своей же жажды расправы.

Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.

Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, прижимая мешок к груди дрожащими руками.

– Эрида… – он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, – спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…

Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.

– Ты что, сдурел? – шипит женщина в темном платке. – К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?

Мальчик пятится, мотая головой и испуганно глядя на меня.

Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом – туда, где исчез незнакомец. Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, как если бы ничего не случилось. А я все еще стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.

Остатки его ярости все еще горят внутри. Не исчезают и не рассеиваются, как обычно. Привкус злости все еще держится во мне, словно чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое – список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.

Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.

Пальцы невольно сжимаются в кулак, чтобы не выдать дрожь. Я должна купить травы для принца.

Служить, служить, служить…

Глава 3. Камень повинности

– Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. – Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. – Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на ошейнике подправят специально под твой ворот.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила посреди учебного зала. Остальные девочки цепенеют. Одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, опасаясь, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на плечи и ключицу. Камень разделен на две круглые половины с вырезом под шею, их кладут на плечи с обеих сторон, стягивают металлическими скобами и фиксируют жестким ошейником. Он лежит прямо на костях, вес распределяется неровно, и если не держать спину, одна сторона начинает тянуть вниз сильнее.

– В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.

– Далия, угомонись, – бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. – Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?

Далия фыркает, словно Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.

– Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, – шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, – тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай ее, если наставница заметит, сразу добавит еще час.

Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, камень тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и шее. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.

Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку, и девочки все разом выпрямляются.

– Сегодня в Ордонансе будет особый урок, – она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, – Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.

Как всегда. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.

– Элария, – голос наставницы вычленяет меня из строя, – ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы – молча служить, а не вмешиваться в людские дела.

Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Наверное… я какая-то неправильная. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, – ошибка. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.

Не могу выкинуть из головы и взгляд того незнакомца, в котором мелькнул холодный, почти хищный интерес, когда мои пальцы легли ему на горло. Его эмоции до сих пор тлеют где-то в груди и не отпускают. Он не был похож на нищего: плащ дорогой и чистый, движения слишком уверенные для бедняка. Не думаю, что он бы сильно огорчился, если бы его кошель пропал. Все в его эмоциях говорило о другом – что ему нужен был не сам кошель, а процесс, азарт, чужой страх, вся эта короткая вспышка интереса на виду у толпы. Он ждал внимания, как если бы сам им питался.