Цитианка – Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды (страница 3)

Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, приглашая попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, и не хотели сразу поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывая, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Он сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды – преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, боясь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, почти притягательная, в ней явно прослеживается острый вкус риска. Я останавливаюсь и медленно оглядываюсь в поисках того, кому принадлежат эти эмоции. Рынок шумит сильнее обычного, люди спорят из-за рыбы, дети визжат, старуха ругается с парнем у телеги. Вроде со стороны все как всегда, но внутри меня растет уверенность – что-то здесь не так.

Гул становится громче, и с другой стороны рынка вспыхивает ссора. Сначала я думаю, что снова спорят из-за цены, но голос звучит резче.

– Верни или я возьму сам.

Толпа на миг расходится, и я вижу двоих. Мальчишка лет двенадцати стоит, прижав к груди мешок так крепко, что пальцы побелели. Он худой, одежда потрепанная, лицо запылено, волосы спутаны. Его взгляд мечется, выискивая путь к отступлению.

– Я… я не брал ничего…

Перед ним стоит мужчина в черном плаще. Он выше мальчишки почти вдвое, лицо закрыто капюшоном, и только когда ветер сдвигает ткань, я вижу его глаза – ледяные, как дно горного озера. И что-то в его взгляде пробирает меня до мурашек, слишком уж много в них хладнокровия.

– Мой кошелек, – повторяет он, протягивая руку ладонью вверх. – Не усложняй, мальчик.

– Я… правда не трогал, клянусь! – воришка делает шаг назад, спотыкается о чью-то обувь, останавливается и ищет глазами хоть одного человека, который встанет за него, но никто не спешит его защищать.

– Тогда тебе нечего бояться, – тихо говорит мужчина. – Открой мешок.

Мальчишка мотает головой, и в его глазах уже не только страх, но и отчаяние.

– Не буду. Там только еда… Я заработал, честно!

– Честно, – мужчина усмехается и рывком хватает его за ворот, подтягивая к себе.

Толпа замирает. Никто не вмешивается.

В Веларроне закон к воришкам суров: если поймали, то никто не станет защищать, а если украл, то расправу устроят тут же, на месте. Могут избить, выгнать из города или вовсе казнить. Это назидание для остальных, никто не осудит мужчину, если он пустит кровь воришке на глазах у всей толпы. Здесь это считается порядком, а не жестокостью.

Толпа вокруг сгущается, вскрики проходятся по рядам:

– Проверь его мешок!

– Слишком дерзкий для нищего!

– Пусть покажет, что там!

Я слышу этот гул одобрения, оглядываясь по сторонам. Почему здесь нет ни одного усмирителя? Рынок ведь то место, где такие стычки случаются каждый день, где их ждут, чтобы навести порядок. Но сейчас ни одного знакомого силуэта, ни белых волос, ни черной брони усмирителей. Если вмешаюсь, наказания не избежать. Мне не положено. Хладница не должна бросаться спасать мальчишек из толпы, не должна вставать между человеком и их законом.

Мужчина вынимает из-за пояса короткий нож. Одним движением прижимает мальчишку к себе и тонкое лезвие тут же упирается в хрупкую шею.

– Давай, покажи всем, что прячешь.

Воришка едва дышит, его большие голубые глаза становятся еще шире. Он вцепляется в мешок с такой силой, словно это его единственная защита. Вокруг люди стоят, ожидая, когда все закончится быстрой расправой, а я должна молчать, должна стоять в стороне и просто смотреть, так велят правила, так требует мой долг. Но я не могу. Проклятие, не могу.

Я больше ни о чем не думаю, ни о наказании, ни о том, что собираюсь пойти против человека. Просто продвигаюсь вперед, отталкивая от себя потные руки и чьи-то плечи. Холод проходит по коже, потому что я понимаю, что сейчас нарушаю почти все наставления, которые мне давали.

– Хватит. Оставь его, – говорю, когда оказываюсь рядом.

Мужчина медленно переводит взгляд на меня, и теперь я отчетливо вижу его тяжелый, уверенный взгляд. Он оценивающе смотрит на меня, как если бы я была забавой, которую подбросила улица.

– Что же ты, хладная эрида, решила вмешаться? – Голос у мужчины тянется лениво и почти издевательски. – Ты ведь для другого создана. Покой приносить, умиротворение… а не спасать уличную шваль.

Я невольно вдыхаю его эмоции, как вдохнула бы запах дыма, и меня пронзает резкий, обжигающий аромат: смесь металла, мокрого камня и сладковатого угара, от которого становится муторно. Так пахнут азарт, злость, смешанные с почти животным удовольствием. Словно он наслаждается тем, что происходит. Мне становится не по себе, хочется отшатнуться, закрыться, но его острый взгляд держит меня. Он замечает, что именно я почувствовала и в ответ уголки его губ вздрагивают, на лице появляется короткая, дерзкая ухмылка.

Я чувствую, как раздражение внутри стекает в холодное упрямство.

– Опусти нож, человек.

Он усмехается, сильнее притягивая мальчишку к себе.

– А если нет? Усмиришь меня, эрида? Ах, так тебе ж нужно меня коснуться, да? Давай, хладная. Посмеешь? Или твоя сила только для тех, кто сам кладет свою голову тебе под руку?

Нет, я не могу. Не имею права касаться посторонних на улице, это запрещено. Но все внутри протестует, ведь если я ничего не сделаю, он прирежет мальчишку прямо на глазах у всех и никто не остановит. А меня… он не тронет, не осмелится. В Веларроне никто не посмеет коснуться эриды, тем более поднять на нее руку.

Я делаю еще один шаг. Слышу, как кто-то в толпе затаил дыхание – никто не ожидал, что эрида подойдет так близко.

– Опусти нож, – повторяю, теперь уже твердо. – Немедленно. Или я сделаю то, что должна.

– Я всего лишь хочу вернуть свой кошель.

– Просто хочешь вернуть свой кошель? Тогда для чего тебе нож у горла мальчишки? Ты правда веришь, что силой получишь его?

Он сжимает челюсти, на лице появляется раздражение, смешанное с упрямством.

– У меня нет времени выслушивать вранье, – отвечает резко. – Раз отпустишь – дважды обманут. Пусть покажет, что у него в мешке.

Он прижимает нож еще сильнее.

– Раз, – мужчина начинает считать, не отводя от меня взгляда. – Два…

В этот момент мальчишка срывается с места, мечется в сторону, но мужчина дергает его на себя так резко, что тот едва не падает.

– Ай, пусти!

Голоса вокруг сливаются в общий гул, люди подаются ближе:

– Верни кошелек, живым останешься!

– Отдавай, чего прикидываешься!

– Да пусть отберет у него!

Воришка давится воздухом, когда лезвие ближе подползает к его коже.

– Помилуй Всевышний, нет у меня его кошелька, клянусь, не брал, кто-то другой украл, я не трогал…

Все происходит быстрее, чем я успеваю подумать. Я просто делаю уверенный шаг вперед и, не раздумывая, хватаю мужчину за горло. Не так, как учили, не ладонью к виску. Сжимаю его шею, вынуждая смотреть мне в глаза.