Цитианка – Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды (страница 15)

Я не отвечаю. Только наклоняю голову – ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится почти смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит – оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна – ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда – он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду – только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбивается в дребезги, осколки разлетаются по полу, олицетворяя мои несказанные слова. За ней – подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.

Позволяю себе этот внутренний разгром. На самом деле ни одна вещь не сдвигается с места, а я просто стою посреди комнаты, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Только глаза дольше задерживаются на стене, и я вижу на ней свои злость и отчаяние. Все остальное остается внутри – ни одна трещина на лице, ни дрожи в пальцах, ни малейшего движения. Я – эрида, я сдержанна. Так нужно. Так учили. Учили… служить людям, учили забирать их эмоции. Нас готовили к тому, что мы не принадлежим себе. Холодное серебро на фоне золота.

Но никто не объяснял, как выживать рядом с тем, чьи чувства могут убивать. Никто не рассказывал, что имфирион, которым мы питаемся, может стать смертельным и хватит одного прикосновения, чтобы сердце остановилось. И теперь каждый проклятый день я буду обязана прикасаться к нему. Прикасаться к тому, кто выбрал меня не для красоты, а для того, чтобы вытаскивать его из собственного пламени.

– Серебро… служит, золото правит. – Повторяю про себя, будто это должно меня утешить. Но вдруг внутри отзывается тихое, почти упрямое: пока серебро служит – золото правит. А если серебро перестанет служить, что тогда останется от всего их величия? Что останется от власти, если некому будет стоять в тени?

Глава 8. Хладная трапеза

Вода в ванне приятная и теплая, словно кто-то заботливо добавил в нее больше кипятка, чем нужно. Я погружаюсь почти по плечи, чувствуя, как тепло входит в кожу, расслабляя мышцы.

В Ордонансе ванн не было. Там мы мылись в большом каменном зале и обливались холодной водой под строгим взглядом наставниц. Сейчас я не тороплюсь и просто лежу. Вода слегка движется и держит меня на поверхности.

Служанка стоит в стороне. Она низкого роста с длинными русыми волосами, заплетенными в тонкую косу. На ней простое серое платье служанки, чистое, но уже немного поношенное. Лицо худое, глаза большие и бронзовые. Кажется, ее зовут Мира. Она представилась почти шепотом, и с тех пор смотрит только в пол, боясь сделать что-то не так.

Я закрываю глаза и расслабленно опускаюсь под воду, смывая остатки мыла. На миг хочется просто исчезнуть в этом тепле, позволить ему унести всю усталость, все, что было вчера и сегодня.

– Простите, госпожа… – Мира все-таки решается заговорить. – Я должна напомнить… вам еще нужно успеть высохнуть и переодеться, а до ужина осталось мало времени.

Я открываю глаза, медленно выныриваю и поворачиваю голову к ней. Она тут же вздрагивает и делает шаг назад, словно мой взгляд может ее ранить.

– Я успею, – отвечаю коротко.

Так не хочется вылезать из этой воды. У меня еще есть время. Я успею.

Мира переминается с ноги на ногу и крепко сжимает в руках полотенце, так что пальцы белеют. Чтобы напугать ее, мне хватило бы одного слова, но я не хочу этого. Эта человеческая девушка здесь явно давно. Я видела, как уверенно она двигалась по покоям, знала, где лежат полотенца, где стоят флаконы с маслами, куда ставить поднос. И если она здесь уже давно, ходит по этим коридорам, слышит обрывки разговоров старших слуг, видит, кто приходит и уходит, то возможно, она знает больше о принце Адарисе. Я не могу упустить этот шанс.

– Мира, – мягко произношу ее имя, – скажи, почему в Веларроне никто не знал о принце Адарисе? Во всем замке много людей и слуг. Почему о нем не говорили? Как можно скрывать такое столько лет?

– Я… мне не положено обсуждать… госпожа… – отвечает она тонким голосом, губы у нее дрожат, глаза расширяются, руки сильнее сжимают полотенце. – Нас наказывают, если… если мы говорим о господах. Особенно о тех, о ком… нельзя.

Смотрю на нее сквозь пар. Чего я, собственно, ожидала? Что она тут же засыплет меня объяснениями, начнет рассказывать тайны, как будто мы лучшие подруги? Глупо. Эту девочку запугали так, что страх стал частью ее дыхания. Король приказал бросить служанку в темницу за пролитое молоко. После такого неудивительно, что Мира смотрит на меня так, словно я способна одним словом сломать ей жизнь. Она не трусиха, просто выживает, как умеет. Но я не могу не попытаться убедить ее рассказать мне.

– Мира, – начинаю снова, проводя рукой по воде. – Я его хладница и если я не буду знать, с кем имею дело, это плохо закончится для меня и для всех, кто рядом. Ты теперь моя служанка. Не его. Моя. Если со мной что-то случится из-за того, что я не знала важного, наказывать будут всех, кто был рядом и тебя тоже. Нам будет проще, если мы будем помогать друг другу.

Мира напрягается еще сильнее, но я вижу, как в ней что-то меняется. Она все еще боится, но страх начинает спорить с желанием быть полезной и нужной.

Девушка переступает с ноги на ногу, потом едва заметно кивает.

– Хладница! – раздраженно кричит Киран за дверью. – До ужина меньше часа! Если ты сейчас не выйдешь из ванной, узнаешь, как здесь наказывают за опоздание. Ты слышишь меня, Дарр?

– Через пять минут выйду, – спокойно отвечаю я в сторону двери.

В соседней комнате на мгновение становится тихо, будто Киран не сразу верит, что я осмелилась возразить.

– Никаких пять минут! Выходи сейчас! – снова кричит он еще громче.

Прикусывая губу, быстро выныриваю из воды, заворачиваюсь в полотенце, которое Мира подает мне дрожащими руками, и думаю, как здесь невозможно по-настоящему расслабиться. Тепло ванны еще не ушло из тела, но раздраженный голос Кирана за дверью все портит.

– Я выхожу! – кричу в сторону двери, стараясь звучать твердо и чтобы он не подумал, что я боюсь его угроз.

Мира отступает, когда я делаю пару шагов по мокрому полу, оставляя следы, и резко распахиваю дверь.

Киран стоит вплотную к проему, руки скрещены на груди, но увидев меня, он на миг теряет равновесие и едва не падает в проем. Несколько секунд он вообще не находит слов, смотрит то на мои ноги, то на плечи, не зная, куда деваться.

– Всевышний… – выдыхает он громко, хватает себя за виски и качает головой. – Это у тебя особое развлечение, каждый раз выбивать меня из равновесия? Сначала утром, теперь… – он мотает головой, взгляд уходит куда-то в сторону, в поисках стены, на которую можно смотреть, лишь бы не на меня. – В следующий раз хотя бы полотенце держи повыше, эрида. Здесь не принято устраивать такие… встречи.

– Ты же сам сказал выйти из ванной прямо сейчас, – отвечаю просто. – Я вышла. В чем проблема? Странный ты человек, капитан. То торопишь, то возмущаешься.

Он явно собирается что-то добавить, но только отмахивается и прикусывая губу, отступает на полшага. Я прохожу мимо, не обращая внимания на его смущение, сажусь у столика с зеркалом. Беру второе полотенце, начинаю вытирать волосы. В отражении замечаю, как Киран мечется, не зная, куда деваться – то ли выйти, то ли остаться и следить за порядком. Его брови сведены, губы плотно сжаты, но он сдерживается, чтобы не высказать еще что-то резкое.

– Не смотри на меня так, – бросаю не оборачиваясь, – через минуту я буду одета. Можешь доложить принцу, что его хладница в порядке и что к ужину я выйду вовремя.

Киран резко выдыхает, словно я лишаю его последнего аргумента. В отражении вижу, как он проводит ладонью по лицу, задерживается пальцами на переносице, словно пытается вернуть себе самообладание. Потом отворачивается к двери, встает к ней боком, демонстративно глядя в стену.

– Ты невозможная, – бросает глухо. – И я не понимаю, это у тебя врожденное или вас так учили.

– Нас учили молчать и подчиняться. Все остальное я додумала сама.

Киран фыркает почти беззвучно, это признание явно задело его сильнее, чем любые мои выходки. Я продолжаю вытирать волосы и вижу через отражение в зеркале, как его плечи постепенно опускаются, а напряжение сменяется усталостью.

– Пятнадцать минут, – говорит наконец, уже без резкости. – Ни секундой больше. Я жду за дверью. Принц Адарис терпеть не может опозданий, советую не испытывать его терпение.