Трис Мерригольд – Женщина – (не)кошка (страница 2)

"Теперь, – подумала она, сжимая тонкие пальцы. Теперь я знаю слова. Слышала их много раз".

Денис вернулся с работы поздно. Он устало скинул куртку и замер на пороге кухни, увидев ее. На этот раз шока не было. Был… ужасающий, ледяной ужас и гнев.

– Ты… – голос его был тихим и страшным. – Ты снова? После всего? После обещания? – Он не узнавал в этой неестественно грациозной фигуре свою Нюрку. Это был призрак, кошмар.

Нюрка сделала шаг навстречу, стараясь двигаться плавно, как Оля. Она улыбнулась своей напряженной улыбкой.

– Денис, – сказала она, и голос звучал уже увереннее, но все равно чужим. – Я… я вернулась. Бабушка Агафья сделает меня девушкой! Для тебя. Я хочу… быть с тобой. По-настоящему. Любить тебя.

Она подошла ближе, подняла руку, чтобы коснуться его щеки, как делала Оля. Денис резко отпрянул, как от огня. В его глазах горели боль и предательство.

– По-настоящему? – он засмеялся горько. – Ты смотришь на меня чужими глазами, говоришь чужим голосом, ты… ты не Нюрка! Моя Нюрка мурлыкала мне на коленях, когда мне было плохо. Моя Нюрка тыкалась лбом в мою ладонь. Моя Нюрка принесла мне дохлую мышь, как самый ценный подарок! А ты… кто ты? Притворщица? Кукла? Ты украла моего друга!

Его слова били, как кнутом. Нюрка почувствовала, как ее красивое человеческое лицо искажает гримаса боли. Она пыталась объяснить!

– Но я… я хочу то же, что и Оля! Я хочу целовать тебя, обнимать, говорить слова… я выучила! – Она лихорадочно вспоминала фразы из фильмов. – Ты… ты свет моей жизни! Я не могу без тебя дышать! Я…

– Хватит! – Денис крикнул, и в его голосе слышались слезы и злость. – Это не любовь! Это пародия! Любовь Оли… это ее выбор, ее чувство. А твоя "любовь" – это насилие! Ты ломаешь себя, ломаешь то, что между нами было! Ты пытаешься подменить нашу настоящую близость дешевым подражанием! Я не хочу эту… эту игру! Я хочу свою кошку! Ту, которая была собой! Которая любила меня по-кошачьи – искренне, без фальши, без этих жалких попыток быть кем-то другим!

Он отвернулся, его плечи дрожали. Нюрка стояла, ошеломленная. Все ее "выученные" слова рассыпались в прах перед его искренней болью и гневом. Она хотела дать ему счастье, а причинила такую муку. Она хотела быть ближе, а оттолкнула его дальше, чем когда-либо. Она смотрела на свои человеческие руки – инструменты для объятий, которые стали инструментами разрушения. На платье – маскарадный костюм, скрывающий ее суть.

Боль превращения на этот раз была невыносимой не физически, а морально. Она поняла свою чудовищную ошибку. Она не просто хотела любить по-человечески – она отказалась от своей сути, от своего дара, от самого языка их любви. Она предала себя и предала его доверие.

– Прости… – прошептала она, и голос сорвался в кошачий всхлип. – Я… я не хотела… Я просто… так хотела быть *достаточно*…

Силы покинули ее. Она рухнула на пол, чувствуя, как огненная волна боли смывает человеческий облик. Кости ломались и сжимались, шерсть пробивалась сквозь кожу. На этот раз это было не освобождение, а кара. Катастрофа.

Она очнулась маленьким, дрожащим комочком на холодном линолеуме кухни. Шерсть взъерошена, лапы подкашиваются. Она была собой. Униженной, разбитой, бесконечно виноватой.

Денис стоял над ней. Он не плакал. Он смотрел на нее с бесконечной усталостью и… жалостью. Жалостью, которая резала больнее крика.

– Нюрка… – его голос был пустым. – Зачем? Почему тебе мало того, что есть? Почему ты считаешь, что твоя любовь – не настоящая?

Он не протянул руку, чтобы погладить. Он просто повернулся и ушел в комнату, закрыв дверь. Тихий щелчок замка прозвучал для Нюрки приговором.

Она осталась одна. На холодном полу. Со своей кошачьей любовью, которая внезапно показалась ей ничтожной и жалкой. Она потеряла его. Не потому, что была кошкой, а потому, что не смогла принять и ценить то, что дано. Потому что возжелала чужого, фальшивого счастья, презрев свое собственное, настоящее. И теперь это настоящее, это теплое, мурлыкающее счастье, лежало разбитым вдребезги у закрытой двери.

Глава 3. Нюркино Искупление

Тишина после захлопнувшейся двери была гулкой, как пустота после взрыва. Холод линолеума проникал сквозь шерсть Нюрки, но это было ничто по сравнению с ледяной пустыней в душе. Слова Дениса висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые: "Зачем? Почему тебе мало того, что есть?" Она свернулась в тугой, дрожащий комок под кухонным столом, в самом темном углу. Не для того чтобы спрятаться – просто не было сил держаться на лапах. Вина, стыд и осознание сокрушительной ошибки давили сильнее любого плена.

Дни, последовавшие за второй катастрофой, были похожи на жизнь в черно-белом фильме. Денис ходил по квартире тенью. Он кормил ее, менял воду, автоматически, без слов, без взгляда. Рука, которая раньше сама тянулась погладить, теперь висела плетью. Он не запирал дверь в спальню на ключ, но эта открытость была страшнее любого замка – это была пропасть. Нюрка поняла: словами, даже кошачьими мяуканьями, ничего не исправить. Нужны поступки. Настоящие, кошачьи. Без претензий на человечность.

Она перестала навязываться. Не бросалась к двери, не мяукала требовательно. Она просто была. Терпеливо. Как тень с зелеными глазами. Она заметила, как он стал забывать вещи: ключи на тумбочке, телефон в ванной, очки на книжной полке. Раньше она, возможно, смахнула бы их лапой из любопытства. Теперь она осторожно подходила, брала в зубы (ключи звенели тихо, телефон был тяжелым) и аккуратно клала на видное место у его кресла. Без фанфар. Просто делала.

Однажды он пришел домой позже обычного, пахнущий чужим парфюмом и чем-то горьковатым – Олиным запахом плюс что-то еще. Он был рассеян, раздражен. Уронил папку с важными бумагами (Нюрка по тону его бормотания поняла, что они важные). Листы разлетелись по полу. Денис просто махнул рукой и ушел в комнату, не собрав их. Нюрка всю ночь дежурила у рассыпанных бумаг, отгоняя несуществующих похитителей. Утром, когда он вышел, она сидела рядом с аккуратной, насколько это было возможно, стопкой листов, сложенных мордой и лапами. Он остановился, посмотрел на нее, потом на бумаги. Ничего не сказал. Но в его взгляде мелькнуло что-то кроме усталости – недоумение? Минутное размышление? Она не надеялась на большее.

А потом пришла Оля. Не в гости, а с бурей. Нюрка, затаившись за диваном, слышала все.

– Ты стал совершенно невыносимым, Денис! – голос Оли звенел, как разбитое стекло. – Вечно в себе, вечно мрачный! После всей этой истории с твоей… твоей помешанной кошкой! Это же ненормально! Я пыталась понять, поддержать, но ты… ты как будто с другой планеты! И эта вечная грусть, эти взгляды в никуда… Мне нужна жизнь, Денис! Яркая, нормальная! А не сидеть и гадать, не превратилась ли твоя кисуля опять в девушку! И вообще, тебе надо обратиться к врачу с такими фантазиями!

Денис молчал. Слишком долго. Когда он заговорил, его голос был тихим и очень усталым:

– Я не помешанный, Оля. Она… она просто очень сильно любила. Неправильно, больно, но… искренне. А я… я не смог ей этого объяснить так, чтобы она поняла. И теперь не могу просто выбросить ее из сердца, как испорченную вещь. Она часть моей жизни. Не самая простая, но… часть.

– Часть? – Оля засмеялась резко. – Твоя часть – это кошка, которая превращается в девушку? Извини, но я не подписывалась на такой цирк! Мне нужен мужчина, а не… псих! Я ухожу. Окончательно. Ищи себе кого-то, кто разделит твою любовь к фантастическим тварям!

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Нюрка видела, как Денис медленно опустился на диван, закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись – один раз, другой. Он не плакал громко. Он просто… разваливался.

Нюрка сидела за диваном, парализованная. Оля ушла. Из-за нее. Из-за того монстра, в которого она превращалась, из-за боли, которую причинила. Ее "настоящая любовь" разрушила то, что было у Дениса. Слова Оли жгли: "псих", "фантастическая тварь". Она все испортила. Не только их с Денисом доверие, но и его человеческое счастье.

Отчаяние сменилось жгучей, чистой яростью. Не на Олю. На себя. Но и на желание защитить. Защитить Дениса от этой боли, от этой пустоты, которую она же и создала. Она не могла вернуть Олю. Не могла стать человеком. Но она могла быть собой. До конца. Даже если он ее ненавидит.

Она вышла из-за дивана. Не крадучись, а твердо. Подошла к дивану. Он не поднял головы. Нюрка запрыгнула на диван, но не к нему на колени, а рядом. На безопасном расстоянии. Она уставилась на него своими огромными зелеными глазами, полными немой скорби и решимости. Потом ткнулась лбом в его сжатый кулак. Нежно. Настойчиво. Один раз. Два. Как в старые, добрые времена, когда он грустил, и она знала, что ему нужно.

Он вздрогнул, отнял руку от лица. Его глаза были красными, опухшими. Он посмотрел на нее. Не сквозь нее, а на нее. Впервые за долгие недели.

– Нюрка… – прошептал он хрипло.

Она не отводила взгляда. Потом медленно, очень медленно, перевернулась на спину, подставив ему свой самый уязвимый, мягкий живот – жест абсолютного доверия и подчинения кошачьего мира. Она не просила прощения. Она предлагала мир. Себя. Такую, какая есть. Со всеми ошибками, со всей своей кошачьей, несовершенной, но бездонной любовью.