Трис Мерригольд – Женщина – (не)кошка (страница 3)

Денис замер. Потом его рука, медленно, нерешительно, протянулась. Не для того чтобы оттолкнуть. Он коснулся кончиками пальцев ее белой шерстки на животе. Легко, как пух. Нюрка не дернулась, не закрылась. Она доверчиво прикрыла глаза и издала тихое, сдавленное урчание. Не победное, а… извиняющееся. Грустное. Робкое.

Он провел рукой по ее животу, потом по боку, к загривку. Движение было неуверенным, как будто он заново учился ее гладить. Но это было его движение. Не автоматизм, а выбор.

– Дурочка… – прошептал он, и в его голосе снова появилась знакомая нота – усталая, но теплая. – Что же мы с тобой натворили-то… Обоим больно… Обоим одиноко…

Он заплакал. По-настоящему. Тихо, но глубоко. И Нюрка, не раздумывая, встала, подошла ближе и уткнулась влажным носом в его мокрую щеку. Она не лизала, как раньше, пытаясь "по-человечески" утешить. Она просто была там. Теплым, живым комочком, принимающим его слезы. Ее мурлыканье стало громче, утробным, успокаивающим гулом, наполнявшим тишину комнаты.

Он обнял ее. Не как девушку, а как кошку. Крепко, прижимая к груди, уткнувшись лицом в ее шелковистую шерсть на загривке. Она чувствовала, как дрожат его плечи, как бьется его сердце – часто, сбивчиво.

– Прости меня… – прошептал он в ее шерсть, и это было неожиданно. – Я… я тоже не понимал… Я испугался… Оттолкнул… Заставил тебя чувствовать себя… ненужной. А ты… ты просто любила. Как умела.

Нюрка мурлыкала изо всех сил. В этом гуле было все: и боль, и раскаяние, и бесконечное облегчение, и обещание. Обещание больше никогда не пытаться быть кем-то другим. Обещание любить его по-кошачьи – беззаветно, преданно, без слов, но всем своим пушистым естеством. Она поняла главное: Оля ушла не из-за нее. Она ушла потому, что не смогла принять всю его жизнь, со всей ее сложностью и болью. А Нюрка… Нюрка была частью этой боли, но она же была и частью его исцеления.

Денис не сразу отпустил ее. Они сидели так долго – он, обнявший свою кошку, она, урчащая ему в грудь. За окном стемнело. Тень от фотографии Оли на комоде казалась теперь просто тенью, а не призраком упущенного счастья. Было тихо, больно, но… цельно. Настояще.

Когда он наконец разжал объятия, Нюрка не спрыгнула. Она устроилась у него на коленях, свернулась клубочком, как в лучшие времена. Он медленно, задумчиво гладил ее по спине, от загривка до хвоста. Его пальцы снова узнавали каждый позвонок, каждый пучок шерсти.

– Больше никаких превращений? – тихо спросил он, и в его голосе слышалась тень старого страха, но уже без гнева.

Нюрка в ответ лишь ткнулась лбом в его ладонь и заурчала еще громче. Нет. Никогда. Она нашла свой путь обратно к его сердцу. Не через волшебство и подражание, а через терпение, маленькие кошачьи поступки и мужество оставаться собой – пушистой, мурлыкающей, бесконечно преданной Нюркой. Этого было достаточно.

Глава 4. Нюркина Жертва

Тишина в квартире больше не была уютной. Она стала густой, тягучей, пропитанной запахом лекарств и страхом. Нюрка лежала на своей подушке, но это была лишь тень прежней упитанной, мурлыкающей кошки. Шерсть, некогда лоснящаяся, потускнела и свалялась. Ребра проступали резкими тенями под кожей. Самое страшное были глаза – огромные, оливково-зеленые, но лишенные былого огня, мутные от боли и слабости. Она почти не реагировала на ласку, лишь слабо шевелила хвостом, когда Денис садился рядом, его лицо изможденное, с темными кругами под глазами.

Он прошел все круги ветеринарного ада. Уколы, капельницы, дорогущие анализы, консилиумы специалистов. Диагнозы звучали зловеще и расплывчато: "тяжелая почечная недостаточность", "возможно, аутоиммунное", "прогноз осторожный". Лекарства помогали ненадолго, лишь оттягивая неизбежное. Деньги таяли, надежды – тоже. Ветеринары разводили руками: "Мы сделали все, что могли в рамках возможного. Остается только поддерживающая терапия…"

Однажды ночью, когда Нюрка дышала прерывисто, с хрипом, а ее тело сотрясали слабые судороги, Денис понял: он теряет ее. Совсем. Обычными путями. И эта мысль, холодная и окончательная, сломала в нем что-то. Страх перед магией, отвращение к прошлым превращениям, разумные доводы – все рухнуло перед лицом ее угасания. Остался только слепой, животный ужас потери и безумная, отчаянная идея, проросшая из самой глубины отчаяния.

"Человеческая медицина! – подумал Денис. – Бесконечно более развитая. Диализ. Трансплантация. Сложнейшие операции. То, что недоступно кошке. Если она станет человеком… хотя бы на время лечения… Шанс. Пусть мизерный. Пусть чудовищный. Но шанс!.. Что она там говорила про Агафью Петровну!?"

Он завернул Нюрку в ее старую, любимую серую шаль – ту самую, что оставалась от первого превращения. Она была легкой как пушинка. Ее слабое тельце почти не ощущалось в руках. Не думая, не позволяя себе сомневаться, Денис понес ее вниз, к бабушке Агафье. Стучал в дверь кулаком, невзирая на ночной час, его голос был хриплым от бессонницы и слез:

– Агафья! Откройте! Ради всего святого, откройте!

Старуха открыла, увидела его лицо и сверток в руках, и все поняла без слов. Ее старые глаза, обычно колючие, смягчились бесконечной грустью.

– Не выходит, сынок? – тихо спросила она, пропуская его внутрь, в тесную, пропахшую травами комнату.

– Они говорят… конец, – голос Дениса сорвался. Он развернул шаль, показав Агафье маленькое, безжизненное тельце. – Но я не могу! Понимаете? Я НЕ МОГУ! Сделайте… сделайте ее снова человеком. Хотя бы на время. Чтобы… чтобы отвезти в больницу. К людям. У них… у них больше возможностей они спасут ее!

Агафья долго смотрела на Нюрку, потом на Дениса. В ее взгляде не было осуждения, лишь глубокая, древняя скорбь.

– Дитя, – прошептала она. – Да разве ты не видишь? Первые два раза – это была ее воля. Ее страсть, ее заблуждение. Сила шла из нее. А теперь… это твоя воля. Твоя боль. Твое отчаяние. Ритуал… он требует ее жизни, ее желания. Сейчас… у нее нет сил даже на это. Ты хочешь вытащить ее душу из умирающего кошачьего тела и впихнуть в человеческое? Это не спасение. Это… насилие над самой природой. Цена будет страшной. Для нее. И для тебя.

– Я заплачу любую цену! – выкрикнул Денис, и в его глазах горела безумная решимость. – Любую! Вытащите ее! Заставьте! Пусть ненавидит меня потом! Пусть проклинает! Но пусть она будет жива! У нее должен быть шанс!

Он плакал. Громко, без стыда, как ребенок. Его слезы падали на тусклую шерсть Нюрки. Агафья смотрела на него, потом закрыла глаза, бормоча что-то старое, горькое. Потом кивнула. Всего раз.

– Не благодари, – сказала она глухо. – Проклинать будешь. И я себя прокляну. Но… твоя боль… она сильнее моих страхов. Говорил же тебе – любовь кошачья чище. Вот и довелось увидеть, до чего доводит любовь человеческая… до насилия.

Ритуал в эту ночь был не похож на прежние. Не было лунного света, только тусклая лампочка под потолком. Не было мяты – Агафья использовала что-то темное, горько пахнущее, смешивая с тремя последними серебристыми волосками с бока Нюрки. Шепот старухи звучал не как шорох листьев, а как стон умирающего ветра. Она влила отвар в безвольно открытый рот Нюрке. Денис держал ее, чувствуя, как слабое тельце вдруг напряглось в последнем, судорожном порыве.

И началось. Но не так, как прежде. Не ломка костей изнутри, а… выворачивание. Как будто что-то темное и липкое вытягивало душу Нюрки из ее кошачьей оболочки, насильно втискивая в другую форму. Звук был ужасен – не хруст, а влажный, рвущийся скрежет тканей и тихий, нечеловеческий визг, который вырывался не из горла, а из самого воздуха. Тельце в руках Дениса дергалось, как на токе, затем стало неестественно вытягиваться, кости вылезали наружу под кожей, которая рвалась и срасталась снова, уже бледной, гладкой. Шерсть впитывалась обратно, оставляя кровавые подтеки. Это было не превращение. Это была казнь.

Когда все закончилось, на кухонном полу Агафьи лежала девушка. Та же, что и раньше – худенькая, с темно-русыми волосами, огромными оливково-зелеными глазами. Но теперь эти глаза были полны не любви или страха, а немой, абсолютной пытки. Она не кричала. Она не могла. Она просто лежала, содрогаясь в беззвучных рыданиях, ее новое, голое человеческое тело покрывали синяки и кровоподтеки, как после жестокого избиения. Дыхание было хриплым, прерывистым. Взгляд, полный непонимания и чудовищной боли, уставился на Дениса. В нем не было упрека. Был вопрос: "Зачем?"

Дениса стошнило прямо на пол. Он упал на колени, отползая от этого зрелища, от воплощенного кошмара, который он сам и создал. Агафья стояла, отвернувшись к стене, ее плечи тряслись.

– Вези… – прохрипела старуха. – Быстро. Пока… пока она не умерла в этой шкуре. Человеческая болезнь… она теперь с ней в новой форме. Лечи. Если сможешь. И помни… – она обернулась, и в ее глазах горел адский огонь, – ты вырвал ее. Силой. Ты сломал самое святое – ее право уйти своей тропой. Теперь ты обязан. Обязан вернуть ей жизнь. Ценой всего! Она больше не сможет стать кошкой!

Денис, дрожа, накинул на дрожащее, изуродованное болью человеческое тело Нюрки старую шаль. Поднял ее на руки. Она была легкой, как и кошка. Он вынес ее в холодную ночь, к своей машине. Весна? Лето? Он не чувствовал. Мир сузился до хриплого дыхания на своей груди и немого, полного невыразимой муки взгляда огромных зеленых глаз, которые смотрели на него сквозь пелену боли.