Трис Мерригольд – Женщина – (не)кошка (страница 1)
Трис Мерригольд
Женщина – (не)кошка
Глава 1. Нюркино Сердце
Нюрка была кошкой. Не просто кошкой, а кошкой с Большой Мечтой. Она жила в уютной квартире с хозяином, которого звали Денис. Денис был тихим, добрым человеком с глазами, в которых иногда пряталась грусть, как тень от облака. Нюрка знала его запах лучше своего – запах свежего кофе и чего-то теплого, родного. Она безошибочно чувствовала его настроение: когда он расстроен, она терлась о его ноги, как пушистый комфортер; когда радостен – носилась по комнатам, исполняя дикий танец с бантиком.
Но Нюрке этого было мало. Она хотела большего. Она видела, как Денис смотрел на фотографию улыбающейся женщины на комоде – взглядом, полным такой нежности и тоски, которую Нюрка, казалось, чувствовала кожей. Она видела, как он гладил экран телефна, разговаривая с кем-то голосом, похожим на шелест шелка. И Нюрка понимала: вот оно, настоящее. Человеческая любовь. Со словами, объятиями, взглядами, которые говорят больше тысячи мурлыканий.
Она пыталась. Изо всех сил. Смотрела в его глаза долго-долго, пытаясь передать всю свою кошачью преданность. Толкала головой в ладонь, требуя поглаживаний, надеясь, что он прочтет в этом «я люблю тебя». Но лапы были лапами, а не руками, чтобы обнять. Звуки – мяуканьем и мурлыканьем, а не словами. Она была лишь кошкой, а он – человеком. Пропасть между их мирами казалась Нюрке глубже любой реки.
Однажды, сидя на подоконнике и наблюдая, как Денис снова смотрит на ту фотографию, Нюрка приняла Решение. Она должна стать Человеком. Хотя бы на время. Хотя бы на один день. Чтобы сказать ему все то, что клокотало в ее маленьком пушистом сердце. Чтобы обнять его по-настоящему. Чтобы его грустные глаза засияли для нее.
Слухи о бабушке Агафье, живущей этажом ниже, ходили среди дворовых котов. Говорили, она – ведунья, что водит кошек по Мирам. Нюрка, подкупив старушку мышиным хвостиком (найденным, не добытым!), изложила свою просьбу жалобным мяуканьем и таким пронзительным взглядом, что Агафья только крякнула: «Эх, дура ты, кисонька… Любовь-то твоя и так настоящая. Но вижу, не успокоишься».
Ритуал был прост и странен: лунный свет в полнолуние, сон на кухонном столе рядом с заваренной мятой (в чашку бабушка добавила три серебристых волоска с Нюркиного бока), и шепот Старых слов, похожих на шорох сухих листьев. Нюрка заснула, вдыхая аромат мяты и чего-то древнего, землистого.
Проснулась она от нестерпимой ломоты во всем теле. Кости хрустели, выворачиваясь наизнанку. Мышцы горели огнем. Она попыталась встать на четыре лапы, но рухнула на что-то твердое и холодное – на пол. Вокруг был странный, приглушенный мир. Запахи… они почти исчезли! Только пыль, металл холодильника и слабый аромат вчерашнего супа. Зато звуки! Скрип половицы в другой комнате, тиканье часов – все громкое, резкое. Она открыла глаза (как это тяжело!) и увидела перед собой… руки. Длинные, бледные, с тонкими пальцами. Она пошевелила одним – он послушно согнулся. Сердце заколотилось, как бешенный мотор.
Нюрка (или теперь уже не Нюрка?) доползла до зеркала в прихожей. В отражении на нее смотрела девушка. Худенькая, лет восемнадцати, с нелепо торчащими в разные стороны темно-русыми волосами и огромными, испуганными оливково-зелеными глазами – точь-в-точь ее кошачьи. На плечах лежала серая шаль – остаток былой шубки? Тело было странным, голым, уязвимым. Но главное – она могла говорить!
Но как трудно было ходить! Вся ловкость Нбрки куда-то пропала, она так и не смогла добраться до квартиры Дениса на ногах и была вынуждена опуститься на четыре конечности.
Дверь в квартиру Дениса открылась, когда она, с трудом балансируя, позвонила. Он вышел, потягиваясь, и замер, увидев незнакомую девушку на полу. Глаза его расширились от шока и недоверия.
– Кто… кто вы? Как вы сюда попали? – голос его дрогнул.
Нюрка открыла рот. Теперь! Сейчас она скажет! Скажет все то, что копилось годами: о тепле его рук, о безопасности его запаха, о том, как ее сердце сжимается, когда ему грустно, как оно поет, когда он смеется. О своей преданности, которая сильнее всех кошачьих жизней, вместе взятых. Слова рвались наружу, путались, сталкивались.
– Д-денис… – прохрипела она незнакомым, скрипучим голосом. – Это я… Нюрка… Я… я хотела… сказать… – Она подняла дрожащие руки, пытаясь обнять его, выразить то, что не лезло в слова. Но жест вышел неуклюжим, угловатым. Ее новое тело не слушалось. Человеческий язык был беден и неточен. Как передать запах любимого плеча? Как описать вибрацию мурлыканья, рожденную от его прикосновения?
– Нюрка? – Денис отшатнулся, глядя на нее с ужасом и недоумением. – Что… что с тобой? Что ты наделала? – В его глазах не было той нежности, которую он дарил фотографии. Только страх и растерянность перед чем-то чудовищно неправильным.
И тут Нюрку накрыло волной. Волной запахов, которые она почти потеряла. Но сильнее всего – волной чувств, идущих от Дениса. Страх, растерянность, беспокойство… и под ними – глубокая, острая тревога за нее. За свою кошку, которая куда-то пропала, а на ее месте появилось… это. В его сердце не было места для этой странной девушки. Там жила его кошка. Его пушистая, мурлыкающая Нюрка.
Боль ударила сильнее, чем боль превращения. Она поняла. Поняла страшную, простую вещь. Любить «по-настоящему», по-человечески, значило перестать быть собой. Перестать быть той, кого он любил. Его любовь была к кошке. К ее теплу, мурлыканью, к ее беззвучному языку прикосновений головой. А она… она хотела стать не собой ради его любви и потеряла все.
– Про… прости… – выдохнула она, и слезы хлынули из ее чужих человеческих глаз. – Я… я хотела как лучше… любить… по-настоящему…
Силы покинули ее. Мир поплыл. Она почувствовала, как странные кости снова начинают ломаться и сжиматься, как шерсть пробивается сквозь кожу, как хвост, такой родной и нужный, скручивается обратно. Боль была огненной, но она шла к облегчению. К себе.
Очнулась она на своей любимой подушке рядом с диваном. Тело было маленьким, гибким, родным. Запахи вернулись во всей своей потрясающей сложности: кофе, пыль на книгах, Денис… Он сидел рядом на полу, бледный, с красными от бессонницы глазами. В руке он держал ту самую серую шаль. Он смотрел на нее не с ужасом, а с такой глубокой, бездонной тревогой и нежностью, что у Нюрки снова подступил комок к горлу.
– Нюрочка? – тихо позвал он, протягивая руку. Голос дрожал. – Это… это ты? Настоящая?
Нюрка не стала мяукать. Она подошла, вложила всю свою кошачью грацию и нежность в движение, и ткнулась головой в его ладонь. Тепло, знакомое, родное. Потом легла ему на колени, разлилась тяжелым, довольным пудингом и завела свое самое громкое, самое искреннее мурлыканье. Оно гудело, как маленький моторчик счастья, заполняя всю комнату.
Денис замер, потом осторожно, будто боясь спугнуть, опустил руку ей на бок. Его пальцы погрузились в теплую густую шерсть. Он глубоко, с облегчением выдохнул. В его глазах стояли слезы, но теперь это были слезы радости и узнавания.
– Дурочка ты моя… – прошептал он, почесывая ее за ухом так, как она любила больше всего. – Разве тебе мало… быть собой?
Нюрка прикрыла глаза, уткнувшись мордой в его теплую жилетку. Мурлыканье нарастало, превращаясь в гулкий, счастливый рокот.
Глава 2. Нюркина ошибка
Прошло полгода с того лунного превращения. Нюрка старалась быть идеальной кошкой. Она мурлыкала громче, терлась настырнее, ловила каждую тень грусти в глазах Дениса и растворяла ее теплом своего бока. Но тень с фотографии на комоде не исчезла. А однажды пришла в гости Женщина с Фотографии. Ее звали Оля. И Нюрка, затаившись под креслом, видела, как преображался Денис. Как его глаза загорались, как он смеялся громко и беззаботно, как его пальцы нежно касались руки Оли. Видела, как Оля поцеловала его в щеку, а потом они ушли… И вернулся Денис. радостно улыбаясь, счастливый, как никогда…
Этот случай стал для Нюрки раскаленным ножом. "Вот оно, настоящее!" – пронеслось в ее кошачьей голове. Любовь-то Дениса к ней, Нюрке, была теплой, уютной, но… другой. А к Оле – такая, как в фильмах, которые он смотрел. Страстная. Человеческая. И Нюрку снова охватило жгучее, нестерпимое желание. Она забыла боль первого превращения, забыла страх в его глазах. Она решила: в первый раз просто не успела, не подготовилась. На этот раз все будет иначе. Она выучит человеческие слова любви. Она станет красивой.
Она снова спустилась к бабушке Агафье. На этот раз принесла не мышиный хвост, а почти целую, только чуть помятую, котлету, стащенную со стола Дениса (совесть мучила, но Любовь оправдывала все!). Бабушка покачала седой головой, вздохнула так, что задрожали все баночки с травами на полке.
– Опять ты, глупышка? Не наелась страданий? Любовь кошачья – чище человечьей, без обмана, без слов-пустышек…
Но Нюрка смотрела на нее непреклонным, горящим зеленым взглядом. Она должна попробовать еще раз. Должна подарить Денису ту самую, человеческую страсть.
Полнолуние. Та же кухня, та же чашка с мятой и тремя серебристыми волосками. Тот же шепот и та же мучительная боль перестройки костей и мышц. На этот раз Нюрка была готова. Она встала на дрожащие ноги и сразу пошла к зеркалу. Она сосредоточилась. Вспомнила Олю – ее платье, ее движения, ее улыбку. И в отражении появилась не нелепая девчонка, а… другая. Волосы, темно-русые, но аккуратно лежащие по плечам. Черты лица мягче, губы чуть припухшие, глаза все те же – огромные, оливково-зеленые, но с попыткой загадочного прищура. На ней было что-то вроде платья – серый, струящийся наряд, отдаленно напоминающий ее шерсть, но явно женственный. Она даже попыталась улыбнуться. Получилось странно, напряженно.