Трент Арнольд – Застывший кадр (страница 8)

Этот день я запомнил навсегда. Было обычное утро, построение, завтрак, потом занятия. Я уже привык к этой рутине, когда меня вызвал замкомвзвода: «Руслан, к телефону». Я удивился — звонки в неурочное время редко сулили что-то хорошее.

Я взял трубку. Мама молчала несколько секунд. Потом сказала коротко, сухо, как будто боялась разрыдаться в голос:

— Его больше нет.

Я не переспросил. Я знал, о ком она. Отец. Тот, которого я почти не помнил. Тот, кто дал мне жизнь, но не научил, как ею распоряжаться. Я стоял в казарме, сжимал телефон, смотрел в одну точку на обшарпанной стене. Внутри было пусто. Не боль — тупая тяжесть, как будто кто-то положил руку на плечо и не убирал.

Я не плакал. Не мог. Сослуживцы не спрашивали. Они чувствовали, когда надо молчать. Кто-то просто положил руку на плечо, кто-то принёс кружку чая. Мы не говорили о смерти — мы просто были рядом.

Я не был на похоронах. Контракт, приказ, часть. Начальство сказало: «Отпуск дадим, но не сейчас». Я не спорил. Не потому что не хотел — потому что не видел смысла. Отец уже не ждал. Он ушёл, а я остался. С дверью, которая так и не закрылась до конца.

Сквозь неё дуло всю оставшуюся службу. По ночам, когда не спалось, я лежал в казарме, смотрел в потолок и думал о нём. О том, что мы почти не говорили. О том, что я не успел. О том, что теперь уже никогда не успею.

Я писал маме, звонил сестре, спрашивал, как они. Они говорили: «Держимся». Я говорил: «Я скоро». Скоро тянулось долго. Очень долго.

Армия — это время, которое идёт иначе

Ты считаешь дни до увольнения, до отпуска, до дембеля. Ты ставишь галочки в календаре, который ведёшь в тетрадке. Ты ждёшь. И в этом ожидании — вся жизнь.

А потом в какой-то момент ты понимаешь: ты уже не тот, кто заходил в эти ворота пять лет назад. Ты стал другим. Крепче, может. Или просто старше. Или просто устал. Устал так, что хочется лечь и не вставать. Но ты встаёшь. Потому что армия научила тебя вставать.

Я отслужил пять лет. Контракт закончился, я подписал обходной лист, сдал форму, получил документы. Когда я вышел за КПП, воздух показался другим. Свободным. Но свобода была странной. Слишком тихой, слишком пустой. Я стоял на остановке с вещмешком за спиной и не знал, что делать дальше. Куда идти. Кем быть.

В автобусе я сидел у окна, смотрел на мелькающие за окном поля и леса — те самые, где мы мёрзли на учениях, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то забытое. Не страх. Не радость. Просто тишина. Та самая, которая была до армии. Которая ждала моего возвращения.

Я вернулся домой. Мама обняла меня на пороге так крепко, что хрустнули кости. Я чувствовал, как она дрожит. Она не плакала — она просто держала меня, будто боялась, что я снова уйду.

Сестра стояла в дверях комнаты. Она выросла. Из маленькой девочки, которую я носил на руках, превратилась в подростка — с длинными волосами, серьёзными глазами и недоверчивым взглядом. Я не узнал её. Она не узнала меня.

Пять лет — это много. Я не успел заметить, как она выросла. Как мама постарела. Как отчим стал ещё молчаливее.

Я прошёл в свою комнату. Всё было на своих местах: старый стол, книжная полка, гитара в углу, покрытая пылью. Я сел на кровать, провёл пальцем по струнам. Они зазвучали — чуть глухо, чуть фальшиво, но это была музыка. Моя музыка. Та, которую я не играл пять лет.

Я закрыл глаза и вдохнул запах дома. Свобода оказалась не там, за КПП. Она была здесь. В этой комнате. В этой тишине. В этих струнах.

Армия не сделала меня героем. Она не научила меня побеждать врагов или любить родину громкими словами. Она научила меня одному: терпеть. Ждать. И не сдаваться, даже когда кажется, что всё кончено.

Спустя годы, когда я писал «Ангела на том конце провода», я часто вспоминал те ночи в палатках, когда я смотрел на звёзды и думал о доме. И о том, что когда-нибудь я вернусь. Не таким, как ушёл. Но живым. И это было главным.

Глава 15. Ася.

За окном стояла дивная погода – та самая, какая бывает только на исходе лета, когда воздух уже не парит, а ласково обволакивает, когда солнце не печёт, а золотит, и каждый лист на деревьях кажется налитым светом изнутри. Я стоял у окна в пустой комнате общежития и смотрел, как во дворе девчонки из подготовительного отделения развешивают бельё. Они смеялись, брызгались водой из таза, гонялись друг за другом, и этот смех влетал в открытую форточку вместе с запахом нагретой пыли, скошенной травы и чего-то ещё, неуловимою, что бывает только в конце августа, когда лето уже уходит, но ещё держится за подоконники пальцами уходящего тепла.

Мне предстояло вернуться в медицинский колледж. Я перешёл на второй курс акушерского отделения. Выбор этой специальности до сих пор кажется мне странным – парень в акушерстве, тогда это вызывало удивление, а иногда и откровенные насмешки. «Будешь бабок принимать?» – ржали в компании. «Буду, – отвечал я. – А ты будешь кофе носить, если повезёт». Меня это не смущало. Я хотел помогать людям, и какая разница, как именно? К тому же, подумал я цинично, безработным акушер не останется – дети рождаются каждый день, независимо от кризисов и политической обстановки.

Двадцать девятого августа в общежитии началось распределение комнат. Я не спешил. Знал, что мой сосед – парень опытный, старшекурсник – обо всём позаботится. Мы познакомились ещё весной, когда я заезжал на экскурсию, и сразу нашли общий язык. Сергей – так его звали – был из тех людей, которые умеют создать уют где угодно, даже в общажной клетушке: повесить полочку, прибить крючок, уговорить коменданта на лишний стул, раздобыть где-то старый торшер с бахромой, чтобы было не так казённо.

Тридцатого августа я без проблем заселился. Четыре стены, два шкафа, две кровати с панцирными сетками, которые скрипели при каждом движении, стол, застеленный старой газетой с программой передач, – вот и всё наше богатство. Но пахло здесь жизнью. Молодостью. Ожиданием чего-то нового. Пахло дешёвым стиральным порошком, чужими сигаретами, вчерашними пельменями и тем особенным запахом общаги, который не спутаешь ни с чем – смесь пота, надежды, дешёвых духов и вечного кипятка из титана.

Я бросил сумку на пол, плюхнулся на скрипучую сетку кровати и уставился в потолок. На нём желтели разводы от протечек – прошлогодние, а может, и более древние. Интересно, сколько таких же, как я, лежало здесь и смотрело на эти пятна, мечтая о любви, приключениях, большой жизни? И скольким из этих мечтаний суждено было сбыться?

В тот же вечер отправился к однокурсникам. Нина – моя добрая подруга, которая учила меня готовить пельмени и помогала с анатомией, – жила этажом выше. Мы сидели у неё на кухне, пили чай с баранками, которые она привезла из дома, и болтали до темна.

– Ты слишком зажатый, Руслан, – сказала она, поправляя очки, которые всё время съезжали на нос. – Девушки любят уверенных. А ты краснеешь, стоит им заговорить.

– Ну не всем же быть такими, как ты, – отшутился я, размешивая сахар в кружке. – Ты вон любого заговоришь, хоть парня, хоть преподавателя.

– Я – другое дело, – Нина вздохнула, откусывая баранку. – Я им как свой парень. А ты – симпатичный, между прочим. Просто молчишь много. Создаёшь ореол загадочности, но в наше время это не работает. Надо быть проще.

– Молчуны тоже кому-то нравятся.

– Нравятся, – согласилась она. – Только они сами должны кому-то нравиться, а для этого нужно хотя бы глаза поднимать при разговоре.

– Я поднимаю.

– Ты в пол смотришь, когда с девушкой говоришь. Я видела. И уши у тебя краснеют. Прямо до свечения.

Я промолчал. Она была права, но признаваться не хотелось. Я действительно терялся в присутствии девушек, особенно симпатичных. Слова куда-то улетучивались, руки становились лишними, и хотелось провалиться сквозь землю.

– Ладно, – Нина махнула рукой, отправляя в рот очередную баранку. – Вот увидишь, всё изменится. Появится та, ради которой глаза сами поднимутся. И уши перестанут краснеть.

Она оказалась права. И быстрее, чем я думал.

Вернувшись к себе, обнаружил, что Сергея нет. Вспомнил: он собирался резаться в карты с первокурсниками в соседней комнате. Наши комнаты были в одной секции – четыре двери, общий коридор, туалет в конце и вечный запах варёной капусты, который, казалось, въелся в стены ещё при строительстве. Идеальное место для знакомств, как любил шутить Сергей. Двери редко закрывались, народ ходил друг к другу в гости без стука, и к полуночи вся секция знала, у кого что случилось за день.

Я постучал в дверь комнаты напротив. Дверь открыла невысокая девушка с живыми, чуть раскосыми глазами. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, простая футболка с принтом какого-то рок-фестиваля, потёртые джинсы, на ногах носки с забавными совами. Ничего особенного, если описывать по пунктам. Но что-то в её взгляде – прямотой, насмешкой, искрой – заставило меня замешкаться. Я забыл, что хотел сказать. Слова застряли где-то в горле.

– Вам кого? – спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, будто она только проснулась или много курит.

– Тут… сосед мой, Сергей, – выдавил я, чувствуя, как уши начинают теплеть.

Из-за её спины донеслось знакомое:

– Руслан, заходи! Чего встал? Не стесняйся, тут свои!

Я вошёл. Комната оказалась точной копией нашей: тот же набор мебели, те же обшарпанные стены, тот же вид из окна на трансформаторную будку. Но выглядела она совершенно иначе. На стенах висели постеры – «Бумбокс», «Океан Эльзи», какой-то зарубежный актёр с грустными глазами, кадр из фильма «Титаник». На подоконнике в пластиковых бутылках, разрезанных пополам, цвели какие-то неприхотливые растения – алоэ, толстянка, ещё что-то зелёное. Пахло ванилью и ещё чем-то сладким, домашним, что никак не вязалось с общажным антуражем.