Торнтон Уайлдер – Мост короля Людовика Святого (страница 3)
«Неужели в Испании нет больше докторов! Почему эти ученые из Фландров, столь помогавшие тебе, вдруг исчезли! О, дорогая моя, какое наказание для тебя придумать за то, что ты запустила эту простуду! Дон Висенте, я умоляю вас внушить благоразумие, моей дочери. Я молю Силы Небесные наставить ее на путь благоразумия! Теперь, когда тебе стало лучше, я умоляю тебя, если появятся новые признаки простуды, принять потогонное и лечь в постель. Здесь я беспомощна – я ничего не могу сделать для тебя. Но, дорогая моя, не будь своевольна. Храни тебя Господь! В эту посылку я положила немного сгущенного сока одного дерева. Сестры Св. Фомы разносят этот сок больным. Не знаю, – поможет это тебе, или нет. Но вреда во всяком случае это причинить не может. Говорят, что монахини в монастырях вдыхают его пары с таким усердием, что во время обедни нельзя больше услышать запаха ладана. Отдохни, мое счастье. Я посылаю Его Католическому Величеству прекрасную золотую цепь». (Ее дочь на это ответила: «Цепь дошла в отличном виде, и я ее надела в день крестин инфанты. Его Католическое Величество изволил найти ее красивой, и, когда я сказала ему, что это Вы мне ее прислали, он велел мне сделать Вам комплимент по поводу Вашего вкуса. Прошу Вас непременно послать ему такую же цепь. Сделайте это через Камергера, сейчас же»).
«Но он не должен знать, – продолжала маркиза, – что для того, чтобы эту цепь получить, я принуждена была проникнуть к самым иконам. Ты помнишь, может быть, что там в нише Св. Мартина, в Ризнице, есть картина Веласкеза, изображающая вице-короля, основавшего монастырь, и также его жену с ребенком. Помнишь ли ты, что на ней была эта самая золотая цепь! Я тогда решила, что только эта цепь достаточно хороша. И вот, однажды ночью, я туда пришла и, как 12-ти летняя девочка, взобралась на стол и проникла в нишу. Холст сопротивлялся лишь одно мгновение, но сам художник появился, чтобы помочь мне. Я сказала ему, что прекраснейшая в Испании женщина должна преподнести эту прекраснейшую цепь прекраснейшему в мире королю. Так просто это и было, и так стояли мы четверо, в серебряном сиянии Веласкеза. Теперь я мечтаю о золотом сиянии. Я смотрю на дворец вице-короля позволит ли он мне таким же образом проникнуть к Тициану! Но его превосходительство опять страдает подагрой, я говорю „опять“, потому что приближенные льстецы утверждают, что бывают времена, когда он этой болезнью не страдает. Сегодня день Св. Марка и его превосходительство должен был ехать в Университет. Там 24 доктора нынче рождаются для человечества. Его, с большим трудом, перенесли с постели на диван в то время, как он кричал, что не хочет ехать. Его унесли обратно, уложили, он закурил сигару и послал за Периколой. И в то время, как мы там слушали длинные речи, произнесенные более или менее по-латыни, он всё это услышал и всё узнал о нас, из самых красных и жестоких уст, но на более или менее испанском языке». (Донья Мария позволила себе эту вольность, невзирая на то, что перед этим дочь ее в своих письмах предупреждала: «Сколько раз я еще должна Вам говорить, что в Ваших письмах Вы должны быть осторожной. Я часто замечала, что Ваши письма вскрывались цензурой. И ничего не может быть опаснее Ваших замечаний о… – Вы знаете о ком я говорю, живущем в Куско. Эти замечания совсем не смешны, хотя Висенте и похвалил в своем постскриптуме их остроумие, но они могут причинить нам, здесь в Испании, в некоторых сферах, вред. Я продолжаю удивляться, что Вас до сих пор еще не сослали на жительство в деревню».)
«Люди толпились во время выпускного акта, – продолжала донья Мария, – и две женщины тут вот свалились с балкона. Но Бог помог, они обе упали на донью Мерсед. Все три пострадали, но через год не будут помнить об этом. Декан в то время произносил речь, и, будучи близоруким, не понял, в чем было дело, – почему все эти крики и восклицания. Забавно было смотреть на него, раскланивавшегося направо и налево, видимо предполагая, что весь этот шум был не что иное, как аплодисменты и приветствия. Думая о Периколе и аплодисментах, хочу сказать тебе, что мы с Пепитой решили сегодня вечером пойти в Театр. Публика попрежнему боготворит Периколу, невзирая на ее годы. Говорят, что она спасает свою молодость, делая каждый день, примочки, поочередно: то – льда, то кипятка».
Здесь перевод становится очень трудным, и не передает великолепия испанской речи. Слова эти не соответствовали действительности. Говоря это, маркиза хотела лишь польстить своей дочери. Актрисе было на самом деле лишь 28 лет. Ее нежное лицо сияло, как сияет желтоватый мрамор. И это могло продлиться еще много лет. Все что она делала, помимо гримировки для сцены, было то, что делает любая деревенская баба – она два раза в день умывалась холодной водой.
«Этот загадочный человек, которого зовут „Дядя Пио“, всегда при ней. Дон Рубио сам не знает, – отец ли он, любовник, или сын. Перикола была великолепна. Ругай меня, скажи, что я просто провинциальная дура, а я все же считаю, что таких артисток нет у вас в Испании» – и так далее…
Вечер этот в Театре, однако, ознаменовался значительным происшествием. Маркиза решила туда пойти, посмотреть на Периколу, играющую донью Леонору в «Trampa adelante» Морето. Быть может, в следующих письмах к дочери мы можем найти кое-какое объяснение всему этому. Она взяла с собой Пепиту, девочку, о которой позже мы многое узнаем. Донья Мария наняла в качестве компаньонки эту сироту, воспитанную в Сиротском Отделении при Монастыре Св. Марии Лимской. Маркиза сидела в своей ложе и рассеянно смотрела на то, что происходило на сцене. Перикола, обыкновенно, между актами выходила на просцениум и пела песенки, Хитрая артистка заметила присутствие маркизы, увидела ее, входящую в зал, и стала импровизировать куплеты, насмехаясь над ее внешностью, ее скупостью, ее пристрастием к вину и даже над тем, как ее дочь от нее сбежала. Внимание публики, таким образом, обратилось на старуху, и все вокруг хохотали. Но маркиза была глубоко взволнована первыми двумя актами, и теперь не видела певицы и ничего больше не замечала. Она сидела, устремив взгляд в пространство, и думала об Испании.
Камилла Перикола становилась все смелее и смелее. Воздух был насыщен неприязнью, ликованием и насмешками. Тогда Пепита дернула маркизу за рукав и прошептала: «Пора уходить». И в то время, когда они выходили из ложи, публика поднялась и заревела от восторга, а Перикола тут же пустилась в неистовый пляс. Она вдали увидела директора, и знала, что завтра получит прибавку. Маркиза, однако, всего этого не заметила. Ей было хорошо. В это время ее воображение рождало чудные слова, целые фразы, которые, когда-нибудь, могли заставить ее дочь, наконец, улыбнуться. Быть может, она тогда прошептала бы: «Да у меня чудная мать».
Вице-королю донесли о том, что одна из представительниц аристократии подверглась в театре всеобщему издевательству. Он вызвал Периколу и велел ей пойти извиниться перед маркизой. Ей было приказано идти босиком и в черном платье. Камилла пыталась было спорить, но ничего не вышло – она получила, в конечном счете, лишь разрешение надеть туфли.
У вице-короля было три повода, чтобы настаивать на этом. Во-первых, певичка позволила себе вольность по отношению к его двору. Дон Андрес учредил такой церемониал, церемониал такой сложности, что только царедворцы, ни о чем другом не думающие, могли следовать ему. Он любил свой двор, и оскорбление, нанесенное маркизе, являлось как бы и оскорблением, нанесенным ему самому. Во-вторых, зять маркизы становился все более и более влиятельным человеком в Испании, он способен был навредить ему, и, может быть, сместив его, занять его пост. Графа Висенте д'Абуирре было бы опасно обидеть, даже если бы обиды были нанесены его старой, полоумной теще. Третьим, и конечным поводом, было чувство удовлетворения принизить и саму актрису. Дело в том, что он уже давно подозревал, что она ему изменяет с каким-то матадором, или с каким-то актером из театра. Льстивые речи приближенных и приковывавшая к постели подагра не позволяли ему всё хорошенько проверить. Всё же становилось ясно, что певичка начала забывать о том, что он один из важнейших людей на свете.
Маркиза, не услышавшая насмешливых куплетов, не ожидала посещения артистки. Нужно еще сказать, что после отъезда дочери она нашла и другое утешение. Она стала пить. Все пили в Перу, и в праздничный день никого не осуждали за то, что люди допивались до полубесчувствия. Донья Мария обнаружила, что ее разговор с самой собой не позволял ей потом заснуть. И, однажды, перед тем как лечь, она выпила один стакан «чичи». Ей стало так хорошо, что она выпила еще другой, и постаралась скрыть от Пепиты всё это. Она сказала ей, что она плохо себя чувствует и что вообще жизнь ес близится к концу.
Но очень скоро после этого она перестала давать какие-либо объяснения. Почта из Испании приходила всего лишь раз в месяц. За неделю до отхода корабля она начинала заниматься посылкой, она держала себя в руках, и бегала по городу за покупками. В конце концов, она, накануне ухода корабля, писала письмо и уже рано под утро давала его Пепите для отправки. После этого, когда вставало солнце, она шла к себе и запиралась, взяв с собой несколько графинов вина и решала ждать, уже не обремененная горькими мыслями, ждать, чтобы скорее протекли эти недели. Но потом, выйдя из состояния временного блаженства, она опять начинала думать о том, что нужно написать в следующем письме.