Торнтон Уайлдер – Мост короля Людовика Святого (страница 4)

И вот в тот вечер, после происшествия в театре она написала письмо (ХХІІ-ое), поднялась к себе с графинами вина и легла. На другое утро Пепита войдя в комнату, ходила взад и вперед, с волнением смотря на спящую. На следующее утро Пепита уселась с вышиванием. Маркиза все еще продолжала неподвижно лежать и взгляд ее был устремлен в неизвестность. Она что-то шептала. Под вечер Пепиту вызвали к воротам. Это приехала Перикола. Пепита, помня всё происшедшее тогда в театре, со злобой сказала не впускать ее. Выездной, однако, вернулся и сказал, что Перикола привезла письмо от вице-короля. Пепита на цыпочках проникла в спальню маркизы. Та стеклянными глазами посмотрела на нее, стараясь понять, в чем дело. Пепита осторожно старалась расшевелить ее.

Но, наконец, как старый командир в ненастное утро подымающий своих спящих людей, маркиза собрала все свои силы и, все еще страдая, приложив руку ко лбу, велела принести ей снегу. Когда его принесли, она долго прикладывала его к вискам и к щекам. Потом приподнялась, и, облокотившись, стала долго и внимательно смотреть на свои туфли. Наконец, она решительно подняла голову и потребовала, чтобы ей принесли капот, отороченный мехом, и мантилью. Всё это она надела и, пошатываясь, спустилась в свою самую роскошную гостиную, где актриса ждала ее.

Камилла решила держать себя с безразличием, даже вызывающе. Но тут ее вдруг поразило достоинство этой старухи. Да, эта купеческая дочь умела иногда держать себя, как настоящая Монтемайор, а еще выпив немного, приобретала величие Гекубы. Полуоткрытые глаза маркизы были полны усталого величия. Камилла заговорила несмелым и неверным голосом:

– Я пришла сюда, опасаясь, что ваша светлость могла неверно истолковать те слова, которые я говорила в театре в тот вечер, когда наша светлость оказала честь посетить наш театр.

– Неверно истолковать, неверно истолковать, – проговорила маркиза.

– Быть может, ваша светлость не поняла, как нужно, слов моих песен, и подумала, что они были как-то оскорбительны…

– Оскорбительны?

– Значит ваша светлость не обижена на меня. Ваша светлость знает, что бедная актриса иногда переходит некоторые границы. Это все не легко… все это…

– Ну, послушайте, как же я могла на что-нибудь обидеться. Всё, что я помню, это то, что вы были восхитительны на сцене. Вы чудесная артистка. Вы должны чувствовать себя счастливой. Где мой платок, Пепита?

Маркиза произнесла эти слова очень быстро, как бы в туманной скороговорке. Но Периколе стало стыдно и она покраснела от смущения. Она, наконец, сказала:

– Это было в куплетах, которые я пела между действиями. Я боюсь, что ваша светлость…

– Да… да… я теперь припоминаю. Я так рано уехала. Да, Пепита, помнишь, мы уехали до конца спектакля. Но, милая, вы извините нас, что мы так рано уехали, не дослушав всего. Я уже не помню, почему, Пепита, мы тогда так рано уехали, не дождавшись конца. Может быть, в тот вечер я не очень хорошо себя чувствовала.

Конечно, тогда в театре никто не мог не уловить смысла этих куплетов. Камилле оставалось только решить, что, по чрезвычайному своему великодушию маркиза просто делала вид, что ничего оскорбительного она не слыхала. Периколе захотелось плакать.

– Вы так добры, ваша светлость, вы так снисходительны. Я не подозревала в вас эту доброту. Позвольте мне поцеловать вашу руку.

Донья Мария, даже с некоторым чувством смущения, протянула ей руку для поцелуя. Ведь так давно с ней никто так не говорил! Ни сосед ее, ни поставщик, ни служащий – никто, – даже Пепита как-то пугалась ее, и даже ее дочь никогда так близко к ней не подходила. В сердце ее что-то зашевелилось. Быть может, потекли и слезы. Ей захотелось что-то сказать:

– Обижена, обижена тобой, моя красавица, обижена на тебя, одареннейшее создание! Ведь я-сама-то, кто?.. Кто же я, как неугодная никому старуха? Ну как же ты можешь меня обидеть… Я чувствую, но также говорит поэт: «Сквозь облака я слышу ангелов прелестных песнопенья». Твоя речь придала новое значение чудесным строкам Морето. Да, это правда! И это дивное движение руки, которое ты сделала. Вот так вот ты сделала…. Такое же движение руки сделала Пр. Дева, когда она спросила Гавриила: «Как это возможно, что у меня будет дитя?» Нет. Нет, ты, вероятно, будешь негодовать, потому что я хочу тебе что-то сказать об одном движении руки, которое ты можешь когда-нибудь повторить. Да, прощая дон Жуана де Лара, ты могла бы это сделать. Сказать ли тебе, что моя дочь однажды это движение сделала. Моя дочь прекрасная женщина… так все говорят… Ты… ты когда-нибудь видала мою дочь… донью Клару…

– Ваша светлость часто посещает наш театр. Я вспоминаю теперь и вашу дочь, графиню.

– Не стойте, милая, на одном колене, нет, дитя мое. Пепита, вели Дженарито принести сладостей. Подумайте, мы однажды повздорили, не помню сейчас по поводу чего. О, в этом нет ничего удивительного. Со всеми матерями это иногда случается… Теперь подойдите ко мне поближе. Не верьте, если вам скажут, что она не была мила ко мне. Вы прекрасная женщина, с чудной душой, вы можете увидеть всё то, что ускользает от глаз толпы. Мне приятно с вами говорить. У вас такие прекрасные волосы, такие прекрасные. У нее не было вот этих теплых чувств, я знаю это. Но, дитя мое, поверьте, в ней столько ума и очарованья. Все непонимание между нами, все это моя вина. И разве не удивительно, что я от нее всегда получаю прощение! Вот что тогда случилось! Мы сказали что-то неприятное друг другу и ушли, каждая в свою комнату. И потом вернулись, чтобы попросить друг у друга прощения. И только одну дверь нужно было отворить, а мы все старались отворить се и всё не в ту сторону. Но, наконец, она… обеими руками… своими нежными руками… схватила мою голову… вот так вот… посмотрите…

Маркиза тут выгнулась вперед, чуть не свалившись с кресел и залилась счастливыми слезами. Руками она делала какие-то радостные жесты, как будто она таинственно вновь приобщилась к своим прежним сновидениям.

– Я рада, что вы посетили меня, – сказала она, – потому что вы теперь от меня самой узнали правду, вы узнали, что она не ненавидит меня, как говорят другие. Теперь посмотрите, посмотрите на меня. Случай, простой случай виновен в том, что я, мать столь великолепного создания. Нелегкая я женщина, я трудная… а вы и она прелестные создания! Нет, нет, не перебивайте меня! Да, вы редкие создания… а я… я просто издерганная… глупая женщина… я просто старая дура. Дайте, дайте мне поцеловать ваши ноги. Я никчемная, никчемная, я никчемная…

Тут уже старуха действительно свалилась с кресел.

Пепита помогла ей подняться и уложила ее в постель.

А Перикола, в раздумье, вернулась домой и, усевшись перед зеркалом, долго смотрела на себя, прижав руки к щекам.

Пепита, юная компаньонка маркизы, была свидетельницей всех ее переживаний. Пепита была сиротой, воспитанной в Лиме, этой поразительной настоятельницей, имя которой было мать Мария дель Пилар. Единственный раз, когда эти две замечательнейшие в Перу женщины сошлись лицом к лицу (всё станет ясно позже), это было, когда донья Мария пришла попросить у настоятельницы монастыря Марии Роза делла Розас дать ей в компаньонки какую-нибудь воспитанную ею сироту. Игуменья тогда ледяным взглядом посмотрела на полоумную старуху. Да, самые мудрые люди на свете не всегда бывают проницательны, и мать Мария, которой удавалось угадывать под маской самодурства и надменности теплое человеческое сердце, всегда отказывалась верить, что такое сердце бьется в груди маркизы де Монтемайор.

Она сперва задала ей много вопросов, а потом стала размышлять. С одной стороны, ей хотелось дать Пепите возможность приобрести жизненный опыт, пожив во дворце, но она также хотела принудить старуху к тому, чтобы та принесла пользу ее делу. И она была полна негодования, зная, что смотрит на богатейшую и в то же время самую слепую женщину в Перу.

Игуменья принадлежала к числу тех людей, сердце которых снедаемо страстным желанием осуществить идеи, которым суждено претвориться в жизнь лишь несколько веков спустя. Она ненавидела предрассудки эпохи, в которой она жила, стремясь утвердить достоинство женщины. В полночь, проверив счета обители, она предавалась мечтаниям о том, что, наконец, наступит время, когда женщины завоюют право друг другу помогать, когда они смогут свободно путешествовать, защитить и служанку, и больную, и старую, вот этих вот, трудящихся с иглой в руках, или девушек, подобранных ею в подворотне в ненастную, сырую ночь. Но на утро она опять убеждалась, что все женщины, даже монахини, поняли на жизненном пути только одно. Что они были недостаточно привлекательны, чтобы о них позаботился мужчина, и что вся горечь их жизни могла бы быть забыта навсегда в объятиях любимого человека. Она ничего, никогда, не видела, кроме Лимы и ее окрестностей, и потому воображала, что всё человечество, повсюду, находится в руках порока.

Ныне мы свысока судим о тщетности ее мечтаний. Но тогда никто, ни одна женщина не могла изменить течения жизни. И все же она продолжала упорно стремиться к своей цели. Она напоминала ту легендарную ласточку, которая, раз в тысячу лет, приносила зернышко, в надежде воздвигнуть гору, которая поднялась бы до Луны. Таких людей можно встретить повсюду. Они упрямо сеют зерно и упиваются насмешками окружающих. «Как они смешно выглядят, – говорим мы, – как они смешно выглядят!».