Торнтон Уайлдер – Мост короля Людовика Святого (страница 2)

Наконец, когда ей уж минуло 26 лет, она была вынуждена выйти замуж за одного надменного, разорившегося дворянина, и во время их бракосочетания в Лимском соборе слышно было насмешливое перешептывание приглашенных. Она по-прежнему осталась одинокой, одинокой со своими одинокими мыслями. Но когда у нее родилась прелестная девочка, – сердце ее охватило идолопоклонническое чувство любви к дочери. А Клара унаследовала от отца равнодушную холодность и рассудительность. Уже восьми лет от роду она с невозмутимостью поправляла в разговорах свою мать, смотря на нее с удивлением и отвращением. Перепуганная мать притворялась послушной и смиренной, но ей все же не удавалось удержаться от нервного преследования доньи Клары проявлениями заботы и любви. И опять начались истерические упреки, крики и хлопанье дверьми.

Из всех предложений донья Клара выбрала то, которое позволяло ей уехать в Испанию – в страну, откуда нужно было ждать шесть месяцев ответа на письмо. Отъезду в такое длинное путешествие предшествовал торжественный молебен в соборе. Корабль благословляли, и при отходе его и путешественники, и провожавшие, стоя на коленях, пели гимн и звуки их голосов нежно таяли в прозрачном воздухе.

Донья Клара держала себя с великолепным достоинством, тогда как мать ее смотрела на отходящий корабль, то судорожно хватаясь за сердце, то прижимая руки к губам. Теперь она уже как бы в тумане видела спокойную даль Тихого Океана и неподвижные, огромные жемчуга облаков, висевших на небе.

Покинутая, оставшись совсем одна, маркиза еще больше углубилась в свое одиночество. Она перестала заботиться о своих нарядах и, подобно всем одиноким людям, часто вслух говорила сама с собой. И вся жизнь ее теперь заключалась в ее мыслях. В воображении своем она вела бесконечные разговоры с дочерью, видела, казавшееся теперь возможным, примирение с ней, видела все чаще и чаще, сцены раскаянья и прощения. На улице можно было встретить эту старую женщину, со скривившимся, падающим на одно ухо рыжим париком, с левой щекой, пораженной проказой, и правой щекой, нарумяненной для симметрии. На подбородке ее всегда дрожали капли пота, и губы ее не переставали что-то шептать. В Лиме люди привыкли ко всяким эксцентричностям, но даже и здесь она сделалась предметом насмешек, когда она каталась по городу и когда по каменным ступеням она подымалась в церковь. Люди думали, что она была всегда пьяна. Но о ней говорились еще худшие вещи и подавались прошения, чтобы запереть ее. Трижды о ней было донесено в инквизицию. Быть может, даже ее бы сожгли живьем, если бы не влиятельный в Испании муж ее дочери и некоторые люди при дворе вице-короля, выносившие ее причуды.

Отношения между матерью и дочерью еще усугублялись денежными обстоятельствами. Графиня имела, однако, от матери значительный доход и получала частые подарки. Графиня скоро заняла положение важнейшей, в смысле интеллектуальном, дамы при испанском дворе. Но всех миллионов Перу не хватило бы, чтобы оплатить роскошь, в которой она желала жить. И странно, что то, что было лучшего в ее натуре, влекло ее к расточительности. Она взирала на друзей, на прислугу и на всех достойных внимания людей, как на детей своих. Было лишь одно человеческое создание, лишенное ею нежного внимания и забот. Среди покровительствуемых ею людей был картограф де Блазис (его карты Нового Света были посвящены маркизе де Монтемайор и это вызвало негодование в придворных кругах Лимы. О ней он сказал, что она была «предметом всеобщего восхищения в родном городе и как бы восходящим на Западе солнцем»). Другим был ученый Азуариус, труды которого (о Гидравлической Науке) были запрещены инквизицией вследствие того, что они вызывали слишком много волнения. В течение десяти лет графиня действительно была покровительницей искусств и наук в Испании, и она не виновата в том, что в ту эпоху ничего значительного не было произведено.

Приблизительно через четыре года после того, как уехала донья Клара, донья Мария получила разрешение посетить Испанию. Обе стороны, готовясь к этой встрече, после бесчисленных само упреков, решили: одна – проявлять терпение, другая – сдерживать себя. Но это не удалось. Они терзали друг друга, как бы теряя рассудок, то отталкивая друг друга, то сливаясь в любви. Наконец, однажды, донья Мария встала до восхода солнца и, посмев только поцеловать дверь спальни дочери, ушла на корабль, увезший ее обратно в Америку. И с тех пор переписка заменила нежные взаимоотношения, оказавшиеся в жизни неосуществимыми. Письма маркизы стали пособием для школьников, они – эти письма – стали предметом изучения стилистов. Донья Мария выдумала бы этот свой талант, если бы он не был зарожден в ней, так велико было в ее сердце чувство любви и желание привлечь мысли и возбудить восхищение ее далекой дочери. Она стала выезжать, чтобы заставить себя подмечать смешные стороны у людей. Она приучила себя к наблюдениям. Она погрузилась в чтение шедевров литературы, чтобы оценить их значение; она стала проникать в общество людей, блиставших в беседах. Ночами она, в своем дворце, писала и опять переписывала эти изумительные страницы, чтобы, наконец, из ее безнадежной души вылились эти чудесные описания вице-королевского двора, эти описания, полные остроумия и красоты. Теперь нам известно, что дочь ее с полным равнодушием читала эти письма и что только зятю маркизы мы обязаны тем, что они сохранились. Впрочем, и сама маркиза удивилась бы, узнав, что эта переписка оказалась бессмертной. Некоторые критики стараются обвинить ее в том, что эту будущность она предвидела, и что многие письма ею были написаны, так сказать, для показа. Критики эти думают, что немыслимо, чтобы она могла сделать столько усилий, сколько делают художники, желающие овладеть публикой, чтобы поразить лишь свою дочь – они ее не поняли. Также и зять ее граф с удовольствием читал эти письма, но, оценив их форму, он считал, что таким образом все исчерпано, не замечая, подобно большинству читателей, глубокого значения страниц, отражающих движение души. Стиль ведь лишь ничтожный сосуд, в который влит для приемлемости людей горький нектар. Маркиза изумилась бы, узнав, что письма ее так хороши, ибо такого рода авторы всегда живут и дышат в благородной сфере своих мыслей и все, что кажется нам замечательным, представляется им обыкновенной повседневностью.

Вот кто была эта старая женщина. Часами сидела она на своем балконе, в причудливой соломенной шляпе, и лиловые тени ложились на ее изможденное пергаментное лицо! Перелистывая пальцами, украшенными кольцами, написанные ею страницы, она зачастую и даже с улыбкой задавала себе вопрос, не была ли эта, постоянно глодавшая ее сердце боль, физической болью. Быть может, думала она, некий искусный врач, вскрыв ее грудь, обнаружил бы это с достоверностью и, перед своими студентами, в амфитеатре, гордо подняв голову, провозгласил бы: да, эта женщина страдала и эти страдания наложили печать на самую физическую структуру ее сердца. Ей это так часто приходило на ум, что однажды, в одном из своих писем к дочери, она выразила эту мысль и в ответ получила выговор за то, что она слишком сосредоточена на самой себе и живет, упиваясь своей грустью.

Сознание, что она ничего не получит в ответ на свою любовь, терзало ее душу, подобно тому, как волны в час прилива терзают и хлещут прибрежные скалы. Она потеряла веру, ибо всё, о чем она молила Бога и Вечность, – это о любви ее дочери к ней. Всё остальное в Божестве утратило для нее значение. Вслед за этим она потеряла доверие ко всем окружавшим ее. В глубине сердца она уже не верила, что кто бы то ни было, кроме ее самой, был способен любить. Вокруг нее все жили в условности, по трафарету, обнимая и целуя друг друга при встрече, с внутренним, однако, безразличием. Она поняла, что люди живут, заботясь только о себе, любят лишь учтивые речи, с безразличием слушая, что им говорят и равнодушно относясь ко всему, что происходит в жизни ближнего, боясь всего, что может помешать благополучному течению их существования,

Вот – чем были эти потомки Адама и Евы, от Китая до Перу. И когда, сидя на балконе, она возвращалась к этим думам, губы ее кривились от стыда – она сознавала, что и сама она была грешна, что и она сама, хотя ее любовь к дочери и была безбрежна, что и она сама, как тиран, желала иметь ее лишь для себя одной. Ей хотелось избавиться от этого недостойного чувства. Но она была не в силах укротить эту страсть. На своем зеленом балконе эта старуха жила в тисках бесплодной внутренней борьбы, борьбы с неосуществимыми, страстными желаниями ее сердца. Ведь неосуществимо же было ее стремление властвовать над дочерью, которая сама захотела, чтобы огромное расстояние легло между ними. Всё же донья Мария продолжала бороться с этими искушениями, но – напрасно. Она всё жаждала получить дочь для себя одной, она жаждала услышать вот эти вот слова: «Вы лучшая мать на свете», услышать, как та прошептала бы: «Простите меня». Через два года после того, как маркиза вернулась из Испании, произошли некоторые незначительные события, сильно, однако, повлиявшие на ее внутреннюю жизнь. О них лишь поверхностно упоминается в переписке, но найти их можно в письме номер ХХІІ-ой, содержащем и многое другое, и я постараюсь дать перевод его первой части: