Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 74)
– Полина, – произнёс он. – После того, что случилось с ней… Я понял, что не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы ты стала следующей. Я хочу бороться с Тканью Снов, а не подчиняться ей.
Его слова прозвучали как клятва, как обещание самому себе. Аля увидела, как искренность этого признания отражается во всём его существе – в напряжённом изгибе плеч, в сжатых губах, в решительном взгляде. Роман, стоящий перед ней сейчас, соединил в себе черты холодного старшеклассника и тёплого, понимающего Ноктюрна. Он был настоящим – с его страхами, сомнениями, решимостью и уязвимостью.
– И… – он запнулся, – я хочу помочь тебе.
Она сделала шаг навстречу и вновь позволила себе положить голову ему на плечо. Сквозь ткань пиджака Аля почувствовала биение его сердца – быстрое, взволнованное, как и её собственное.
– Мы теперь будем вместе? – прошептала она, и в её голосе прозвучала надежда. – Здесь? В реальности?
Она впитывала это мгновение всеми чувствами: тепло его тела, запах осеннего вечера, шум ветра в голых ветвях. Вкус осеннего воздуха на губах – терпкий, с привкусом увядания. Картинка, которую она хотела сохранить в памяти навсегда: мост, река, огни, и они вдвоём, настоящие в этом непридуманном мире.
Сердце билось где-то в горле, и внутри разливалось странное чувство – словно она летела, парила над землёй и одновременно стояла на ней крепче, чем когда-либо.
Но вдруг она ощутила, как тело Романа напряглось. Его дыхание изменилось – стало глубже, тяжелее. Аля подняла голову и заметила, как его черты лица заострились, а глаза потемнели.
– Сначала ты должна узнать кое-что обо мне, – его голос прозвучал глухо, почти чуждо. – Возможно, после этого ты меня возненавидишь.
Холод пробежал по спине, и дело не в осеннем ветре. В его глазах отразилась тьма и боль, которую она раньше не замечала.
Которая отличала холодного Романа от нежного Ноктюрна.
Глава 17. Исповедь Ноктюрна
Роман
Запах. Первое, что ворвалось в сознание Ромы – резкий, едкий запах горящей проводки. Он вцепился в нос невидимыми когтями, проник в горло, разбудил его и сменился тревожным треском.
Глазам предстала темнота, озаряемая неестественным, пляшущим светом. Не солнце. Не луна. Огонь.
Семилетний Рома резко сел на кровати, и мир вокруг него содрогнулся от ужаса. В углу комнаты, там, где стоял книжный шкаф с игрушками, бесновались языки пламени. Жадные. Беспощадные. Они облизывали плюшевого медведя, с которым он засыпал каждую ночь, пожирали коробку с конструктором, подбирались к полке с нотными тетрадями.
Детские пальцы сжались в кулачки, а в груди что-то сдавило так сильно, что дышать стало невозможно. Или это был дым? Серый, тяжелый, с металлическим привкусом, он наполнял комнату, становился все гуще.
Рома закашлялся. Резко, надрывно, до боли в горле. В глазах защипало. Невидимые иголочки впивались в нежные детские глаза, заставляя их слезиться.
– Мама! – крик вырвался из пересохшего горла. – Папа!
Огонь не слушал. Не останавливался. Он перепрыгнул с книжной полки на занавески, вцепился в них жадной хваткой, и комната вспыхнула новым, ослепительным светом.
Теперь Рома видел свою детскую во всей ее искаженной, умирающей красоте. Голубые обои с нарисованными нотками и скрипичными ключами; маленькое пианино, подарок на пятилетие; стул с лежащей на нем одеждой, аккуратно сложенной мамой. Плакаты с композиторами – Бах, Моцарт, Шопен – их лица искажались от жара, скручивались, чернели.
Огонь подбирался к кровати. Рома чувствовал его горячее дыхание на своих ногах, видел, как пламя пожирает тетрадь с его первыми, неуклюжими нотными записями. Эту тетрадь папа купил ему, когда заметил, что сын пытается сочинять мелодии.
Странная, совсем не детская мысль мелькнула в голове, пока он сжимался в комок, пытаясь отодвинуться от подступающего жара.
– Мама! – собственный крик уже больше напоминал хриплый, сдавленный шепот.
Комната превратилась в размытое пятно оранжевого и черного. Дым заполнял легкие, заставляя тело содрогаться в мучительном кашле. Во рту – вкус гари, словно он лизнул пепел. Кожа горела от жара, хотя огонь еще не коснулся его.
И в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В клубах дыма возник силуэт. Женский. Родной.
– Рома! – голос матери, искаженный ужасом, пробился сквозь треск пламени.
Он увидел её – растрепанные тёмные волосы были наспех собраны в хвост, в широко распахнутых голубых глаз плясали отражения огня, а тонкие руки тянулись к нему. Миловидное лицо с родинкой над верхней губой, всегда такое спокойное, сейчас исказилось страхом. Белая ночнушка развевалась, как у призрака.
– Мама! – Рома протянул к ней руки, попытался встать, но закашлялся снова, сгибаясь пополам от рвущей боли в груди.
Огненная стена уже отделяла его от матери. Он видел, как она мечется вдоль нее, пытаясь найти проход.
– Держись, маленький! Сейчас! Сейчас я буду с тобой! – её голос срывался, превращаясь в нечеловеческий вопль, когда она бросилась сквозь языки пламени.
Рома увидел, как огонь лизнул ее руки, схватил за волосы, но она не останавливалась. Вспыхнула ночнушка – мама будто даже не заметила этого. Кожа на руках мгновенно покраснела, покрылась волдырями, но она протянула эти обожженные руки к сыну.
– Мама! Больно? – детский вопрос, жуткий в своей наивности.
– Всё хорошо, – её глаза говорили обратное. – Идём, малыш. Скорее.
Она схватила одеяло с кровати, накинула на Рому, закутала его полностью, оставив лишь маленькую щель для глаз.
– Дыши через это, – она прижала край одеяла к его носу. – И закрой глаза. Крепко держись за меня.
Рома обхватил мать за шею, чувствуя под пальцами её горячую, влажную от пота кожу. Она подняла его, прижала к себе и побежала к выходу. Её тело вздрагивало каждый раз, когда огонь касался открытых участков кожи, но она не останавливалась.
– А папа? – спросил Рома, когда они вырвались в коридор, где дым был гуще, а огонь уже охватил стены.
– Папа выйдет сам, – голос матери дрожал. – Он у себя. В кабинете.
Они пробирались по коридору, а огонь следовал за ними, как живое, хищное существо. Рома слышал его голодное рычание, ощущал его дыхание на своей спине даже сквозь одеяло.
– Папа! – закричал он, повернув голову к дальней двери, где находился отцовский кабинет. – Папа, вставай! Пожар!
Но ответа не было. Только треск пламени и тяжелое дыхание матери.
Они добрались до входной двери. Мать дрожащими, обожженными руками пыталась справиться с замком.
– Чёрт! – слово, которое Рома никогда не слышал от нее. – Открывайся!
Наконец дверь поддалась. Они вывалились на лестничную клетку, где уже столпились соседи в ночных одеждах, с испуганными лицами.
– Вызовите пожарных! – крикнула мать, опуская Рому на пол. – Там мой муж! Помогите! Кто-нибудь!
Рома стоял, завернутый в одеяло, и смотрел на мать. Её лицо… Оно было красным, с пузырями на щеках и лбу. Волосы опалены, местами сожжены до кожи. Руки покрылись страшными ожогами. Сорочка, почерневшая и обгоревшая, прилипла к телу.
Но это была она. Страшная. Изуродованная. Но всё ещё его мама.
– Ромочка, ты в порядке? – она опустилась перед ним на колени, обожженными пальцами ощупывая его лицо, руки, волосы. – Скажи мне, малыш!
Он не мог говорить. Горло разрывалось от кашля, в груди что-то хрипело и булькало. Перед глазами всё плыло.
– Кто-нибудь! – закричала мать, оборачиваясь к соседям. – Помогите! Там мой муж! Андрей там!
Дядя Витя, сосед сверху, положил руку ей на плечо:
– Ирина, нельзя туда возвращаться. Огонь уже везде.
– Пустите! – она рванулась к двери. – Андрей! Андрей!
Но тут её тело обмякло, и, если бы не дядя Витя, она упала бы на бетонный пол. Потеряла сознание. Кровь сочилась из трещин на обожженной коже, капала на серый пол.
Рома смотрел на всё это, и мир вокруг начинал темнеть. Он слышал сирены, крики, суету, но всё это доносилось словно издалека, из-под толщи воды.
– Папа… – прошептал он и упал в бесконечную черноту.
***
Он открыл глаза в самом красивом месте, которое когда-либо видел. Огромный зал с высокими потолками, украшенными золотыми звездами и созвездиями. Стены из неизвестного материала, похожего на перламутр, переливались всеми цветами радуги при малейшем движении. Огромные окна от пола до потолка выходили в сад, где цвели деревья с фиолетовыми и серебристыми листьями. В центре зала стоял рояль – черный, блестящий, с открытой крышкой. Казалось, он ожидал прикосновения. В воздухе здесь пахло слишком странно и сладко, а вдалеке звучала музыка – такая прекрасная, что сердце сжималось от невозможности запомнить ее всю.
К роялю подошла женщина. Высокая, с длинными темными волосами, струящимися до самого пола. Лицо ее менялось каждую секунду – Рома видел то молодую девушку, то женщину средних лет, то старуху, то снова юную красавицу. Но глаза оставались неизменными – глубокие, темно-синие, со звездами внутри.