Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 34)
– Ещё одно опоздание, и я вызываю родителей в школу! – её голос резал, как нож. – Ясно?
– Да, Ирина Сергеевна, – Аля уже почти добралась до своей парты, когда услышала:
– Видимо, жир помешал быстро идти, – это, конечно, съязвила Полина, сидящая рядом с Романом, через проход от неё.
Приглушённые смешки прокатились по классу. Аля сжалась, но продолжила путь к своему месту. Краем глаза она увидела, как Полина демонстративно кладёт голову Роману на плечо. А он – о, это самое болезненное – поднимает руку и проводит по её идеальным волосам, как будто делал это тысячу раз прежде.
Боль пронзила сердце, но странным образом она казалась… приглушённой. Словно Аля наблюдала ее через стекло или толщу воды. Словно все происходило не с ней, а с кем-то другим.
Аля села за парту, достала тетрадь, но вместо того, чтобы записывать лекцию Ирины Сергеевны, открыла последнюю чистую, нетронутую страницу. Рука сама потянулась к карандашу. Первые линии легли на бумагу почти без участия сознания – контур лица, очертания глаз, изгиб губ.
Ноктюрн.
Она рисовала его, как наяву, видя каждую черту его лица. Высокий лоб, прямой нос, глубоко посаженные глаза с длинными ресницами, мягкие губы с едва заметной улыбкой. Кудри, спадающие на лоб небрежной волной.
Сначала штрихи получались неуверенными, робкими. Но с каждой минутой рука становилась тверже, а линии – чётче. Она добавляла детали, выделяя скулы, подбородок, тени на лице.
Самыми сложными оказались глаза. Как передать на бумаге особый свет, что жил в них? Как показать бесконечную глубину? Как изобразить звёзды, отражающиеся в них?
Аля рисовала, полностью погрузившись в процесс, забыв о классе, об Ирине Сергеевне, о Полине и Романе. Существовали только она, лист бумаги и образ, который она пыталась воссоздать.
Последние штрихи – лёгкая тень под глазами, едва заметные морщинки в уголках губ, когда он улыбается, родинка на скуле – точно такая же, как у Романа, но гораздо более миловидная. И вот он – Ноктюрн. Смотрит на неё с листа бумаги, почти живой, почти настоящий.
– Кострова! Чем ты занимаешься?
Голос Ирины Сергеевны вернул её в реальность. Аля подняла голову, моргая, словно только что проснулась:
– Я… я записываю.
– Да? И что я только что сказала?
Тишина. Она понятия не имела, о чём шла речь последние полчаса.
– Я так и думала, – учительница поджала губы. – Давай сюда дневник, «два» за урок. Исправлю, когда принесёшь полный конспект сегодняшней темы.
Аля покорно дала учительнице дневник, совсем не расстроившись из-за плохой оценки, как будто её получила не она, не настоящая Александра, а глупая толстушка Алька.
Новые смешки. Но они словно доносились издалека, из другого мира, который всё меньше и меньше имел значение.
Она вернулась к рисунку, добавляя последние детали. Вот так. Теперь он идеален.
Наконец прозвенел звонок. Аля осторожно вырвала лист с рисунком из тетради и аккуратно сложила его, спрятав в карман рюкзака.
Ученики поспешно собирали вещи, торопясь на перемену. Аля не спешила – ей нравилось уходить последней, чтобы не привлекать внимание толпы, а потом… потом ещё предстояло четыре урока ада.
Она всё ещё сидела за партой, когда мимо проходил Роман, как всегда, в наушниках, отстранённый от всего мира. Но вдруг его взгляд упал на стол Али, где лежала открытая тетрадь с отпечатком рисунка – не сам рисунок, но лишь едва различимый след.
Роман остановился. На мгновение – всего на долю секунды – она заметила это. Его глаза сузились, словно он пытался что-то разглядеть, вспомнить, понять.
Их взгляды встретились. И на миг – короткий, как вспышка молнии – Але показалось, что она видит в его глазах что-то… знакомое. Это нечто не принадлежало Роману, но могло принадлежать…
Ноктюрну?
Но момент прошёл. Роман отвернулся и пошёл к выходу, а она осталась сидеть, охваченная странным, необъяснимым чувством, что границы между сном и явью становятся всё тоньше и тоньше.
Остаток школьного дня превратился в бесконечную пытку. На химии Полина «случайно» пролила на тетрадь Али что-то едкое и фиолетовое, оставив на страницах расплывающееся пятно, похожее по форме на свинью.
– Смотрите, даже реактивы говорят этой жирной свинье худеть, а она всё не понимает, – хихикнула Лунева, и несколько девочек послушным хором подхватили этот смех.
На физкультуре Алю, как всегда, выбрали в команду последней, с громкими вздохами и закатыванием глаз.
– Жребий выпал Кострову выбрать, – объяснила Соня, капитан первой команды, словно оправдываясь перед своими игроками. – В следующий раз она будет у вас, обещаю.
Никто не сказал: «Хорошо, что ты у нас, Аля». Никто не хлопнул по плечу с дежурной поддержкой. В столовой ей «случайно» подставили подножку, когда она шла с полным подносом. Картофельное пюре, котлета и компот оказались частично на полу, частично на её брюках. Громкий хохот не оставил сомнений – это было сделано намеренно.
– Ну извини, – деланно раскаялся Дима, пряча ухмылку за рукой. – Я не заметил твои… размеры.
Аля собирала остатки обеда, купленного впервые за последние три недели, а пожилая уборщица недовольно качала головой:
– Что ж ты такая неуклюжая! Посмотри, сколько добра перевела.
И всё время – контраст. Мучительный, бесконечный контраст между этим адом и тем раем из снов. Между грубыми тычками и толчками в коридоре и нежным прикосновениями Ноктюрна. Между злыми, колючими взглядами и его глазами, полными звёзд.
Там она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой, а здесь каждый шаг – борьба с собой и насмешками. Там музыка лилась из самого воздуха и наполняла душу радостью, а здесь аккомпанементом ей был только язвительный шёпот за спиной и издевательский смех.
После уроков Аля увидела Романа с Полиной в школьном дворе. Она что-то оживленно рассказывала, размахивая руками, а он слушал с едва заметной улыбкой, сжимая традиционный наушник. На мгновение их взгляды снова пересеклись. Аля искала в его глазах хоть что-то от Ноктюрна – ту теплоту, то понимание, ту связь. Но видела только усталую пустоту и, может быть, тень сожаления.
Он первым отвёл взгляд. Полина этого не заметила. Она продолжала говорить о тусовках, о своём очередном новом платье, о своих планах на него. О своей идеальной жизни, где нет места таким, как толстая Кострова. А Аля шла домой одна, сгорбившись под тяжестью дня и своих разбитых надежд.
***
Дома Аля первым делом пошла в свою комнату, чтобы взглянуть на портрет – ту версию себя, которая существует только в мире снов. Ей нужно было увидеть её, убедиться, что она реальна, что всё это не приснилось.
Но стена над кроватью была пуста. Вместо картины – лишь пустая рамка.
Сердце упало. Дрожащими руками она достала телефон и написала в семейный чат:
Ответ от отца пришёл почти мгновенно:
Выставка. Разрешила.
Смутное воспоминание всплыло в памяти. Да, он спрашивал что-то про выставку талантов сотрудников и их семей. Спрашивал, можно ли взять портрет. И она, не придавая этому особого значения, согласилась. Это произошло до того, как она встретилась с Агатой и узнала, что картина – её пропуск в мир снов, её связующий мост с Ноктюрном.
На неделю. Целая неделя без картины, без возможности видеть своё второе «я» перед сном. Как теперь попасть в тот мир? Как встретиться с Ноктюрном?
Обычно такая похвала заставила бы её светиться от гордости. Но сейчас ей было не до того. Она села на кровать, обхватив колени руками.
Что, если без картины она не сможет вернуться? Что, если Ноктюрн будет ждать её, а она не придёт? Что, если она навсегда застрянет в этом мире, где она – никто, где над ней смеются, где ей больно от каждого взгляда, каждого слова?
Нужно попросить отца вернуть портрет. Но что она скажет? «Пап, принеси картину, она мой портал в волшебный мир»? «Пап, без неё я не могу встретиться со своим воображаемым другом»?
И он решит, что она окончательно сошла с ума или впала в детство, пытаясь уйти от реальности. Возможно, будет прав.
Нет, она справится без картины. Должен быть другой способ.
Аля вспомнила ощущение от танца с Ноктюрном, от его прикосновений, от его улыбки. Эти воспоминания жили внутри неё, а не на стене. Может быть, их достаточно? Может быть, сильное желание вернуться – это всё, что нужно?