Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 28)
Этот шарф значил для Полины больше, чем аксессуар – талисман, священная память о другой жизни, о времени, когда мама смотрела на неё с искренней любовью и неподдельной гордостью. Мама подарила его на десятилетие, завязала на шее своими тёплыми руками и прошептала слова, которые Полина хранила в сердце все эти годы: «Однажды весь мир будет у твоих ног, малышка. Помни об этом».
И вот теперь он, весь этот ослепительный мир, раскинулся драгоценным ковром возможностей у её ног. Аплодисменты грохотали, как морской прибой, накрывали волной восхищения и признания. Полина ощущала себя невесомой, почти бестелесной, словно могла взлететь от малейшего дуновения весеннего ветра.
На финальном развороте она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Камеры щёлкали с утроенной скоростью, жадно ловили каждое её движение. Она точно знала – эта фотография будет украшать обложки всех модных журналов, её лицо станет символом сезона.
Внутри растеклось тёплое чувство абсолютного триумфа, сладкое, как мёд. Полина представила, как где-то в зале сидит мать – наблюдает с тоской в глазах, жалеет о своём равнодушии, о потерянных годах, о…
***
– Почему ты даже не помыл посуду за собой, свинья! Загадил мою квартиру!
Резкий женский крик, полный ярости и отчаяния, выдернул Полину из сна с такой же безжалостностью, с какой вырывают больной зуб без анестезии.
Она открыла глаза, моргнула несколько раз, возвращаясь в этот ад, который ненавидела каждой клеточкой своего тела. Её комната – достаточно светлая и просторная, с розовыми обоями, с разбросанной повсюду косметикой и вырезками из модных журналов на стенах – казалась теперь жалкой театральной декорацией. А настоящее – весь этот дешёвый, тошнотворный ужас – жило за стеной.
– Отстань, у меня куча работы, – грубый мужской голос, как наждачка по стеклу, прервал надрывные мамины крики.
Дмитрий-Димочка. Очередной мамин любовник из длинной вереницы неудачников, который поселился у них всего пару недель назад, а уже начал качать права, будто был не простым айтишником в занюханной компании, а как минимум принцем датским. Или Биллом Гейтсом.
Полина давно заметила, что у неё был особый талант на отпетых козлов. Как у свиньи, натасканной на трюфели – только вместо деликатесных грибов мама безошибочно находила образцовых идиотов.
Она ненавидела его всей душой – за громкий, хрюкающий смех, за сальные шутки, от которых хотелось вымыться с мылом, и за «упоительные» симфонии по ночам (и не только по ночам), когда стенка дрожала в такт этим животным звукам. Последнее – особенно мерзко, просто до тошноты и спазмов в желудке, до желания разбить себе барабанные перепонки, лишь бы не слышать.
– Это не твой дом! Ты тут вообще-то на птичьих правах, урод!
Грохот – что-то упало. Звон разбитого стекла.
Полина закрыла уши руками, но крики всё равно просачивались сквозь пальцы, как яд сквозь поры кожи. Она знала этот сценарий наизусть, каждую реплику, каждую паузу – бессвязные оправдания матери, слезливое примирение с позволением остаться еще, а затем несколько дней напряжённой тишины, звенящей, как струна, готовая лопнуть в любой момент.
Хлопнула входная дверь, да так, что штукатурка посыпалась с потолка. Мать, наверное, ушла на работу – она всегда сбегала после ссор, оставляя Полину наедине с очередным «новым папой».
Полина сидела на кровати, обхватив колени руками, впиваясь ногтями в кожу до боли, чтобы не заплакать. Прошло время, когда мама была другой. Когда они жили в Питере дружной семьей, вместе с настоящим отцом. Тогда мама смеялась – звонко, искренне, запрокидывая голову, а не истерично хихикала. Готовила воскресные завтраки, а не заказывала еду в отвратительных кафешках. Расчёсывала Полине волосы перед школой, заплетая их в сложные косы, а не орала «Ты опять копаешься, мы опоздаем!».
Дома пахло выпечкой и маминым лёгким цветочным парфюмом, а не дезодорантом и сигаретами очередного «папочки». Они вместе ходили по магазинам, выбирали Полине одежду, придумывали истории про каждую новую вещь. Тогда её мама ещё не превратилась в эту жалкую, вечно потерянную тень себя прежней.
Полина достала из-под подушки шарф, осторожно, но с глубокой горечью провела рукой по мягкой шелковой ткани, пропахшей кондиционером для белья.
Шарф. Тот самый шарф из сна был настоящим. Мама купила его в дизайнерском бутике, решив еще с детства начать прививать дочери хороший вкус.
Полина не носила этот шарф в школу, хотя он неплохо смотрелся бы с разными ее вещами. Но для нее он был чем-то личным, интимным, невероятно дорогим. Поэтому она держала его дома, прямо под подушкой.
А теперь он – не просто вещица, а ключ к той самой, лучшей жизни.
– Закрой глаза, Полинка, – в мамином голосе таилось обещание чуда. Она стояла сзади, пряча что-то за спиной, а в её глазах – тех самых, что позже потухнут от бессмысленности жизни – плясали весёлые искорки.
Десятилетняя Полина – с тугими косичками и в любимом платье с оборками – послушно зажмурилась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
– А теперь открывай!
Перед ней разворачивалось чудо – шарф цвета расплавленного золота, переливающийся в солнечных лучах, которые пробивались сквозь занавески их питерской квартиры. Полина робко протянула пальцы, и шёлк проскользнул между ними, как струйка тёплого летнего дождя.
– Это… мне? Правда? – голос дрожал от недоверия.
– Конечно тебе, глупышка! – мама рассмеялась, обняла её за плечи и подтолкнула к зеркалу. – Видишь, какая ты в нём красивая? Настоящая принцесса!
Полина не могла оторвать взгляд. Она крутилась перед зеркалом, ловила отблески кристаллов, вшитых в ткань.
– А знаешь, что тут написано? – мама аккуратно развернула край шарфа, показывая мелкую серебряную вышивку. – «Reach for the stars, even in dreams.» Это значит: «Тянись к звёздам, даже во снах».
Полина кивнула, хотя половину слов не поняла. Но звучало это так… важно. Как заклинание.
Мама присела перед ней на корточки, взяла за руки и посмотрела прямо в глаза – так серьёзно, как будто говорила что-то самое главное в жизни.
– Когда-нибудь ты станешь кем захочешь. Моделью, дизайнером, кем угодно. А этот шарф будет напоминать тебе, что нельзя переставать мечтать. Даже если кажется, что звёзды – слишком далеко. Договорились?
Полина не выдержала – бросилась маме на шею, вжалась в её тёплый свитер, вдохнула знакомый запах духов – цветы и кокосовый гель для душа, мамин запах.
– Давай я тебе его завяжу, – предложила мама, – и сделаем парочку фоток для папы? Он обзавидуется, что пропустил такой момент!
В тот день они отсняли сотню кадров: Полина в шарфе, Полина с мамой, Полина, корчащая рожицы. Потом пошли в кафе, заказали огромные вафли с мороженым и шоколадным сиропом, и мама разрешила ей съесть целых две порции, потому что «девочки на диете – это скучно».
А потом…
Спустя три года папа ушёл.
Потом мама перестала пахнуть цветами и кокосовым гелем для душа.
Потом появились они – чужие мужчины с громкими голосами и липкими руками.
И шарф остался единственным напоминанием о том, что когда-то мир был другим.
Полина стояла перед зеркалом в ванной, впиваясь в отражение ненавидящим взглядом. Пальцы автоматически растушёвывали тональный крем, затем пудру, затем контур – чтобы срезать эти омерзительные щёки, которые никак не хотели становиться достаточно впалыми. По крайней мере, ей так казалось.
Тени. Подводка. Тушь – ресницы должны выглядеть гуще, глаза – больше. Помада – на тон темнее естественного.
Она отстранилась, оценивая результат.
Недостаточно.
Всё ещё видела себя – настоящую, несовершенную, без фильтров. Худые руки с выступающими венами, ключицы, острые, как лезвия, рёбра, проступающие под кожей… и при этом – жир. Везде жир.
Мерзкий, отвратительный, непроходящий жир.
Живот, который никогда не становился плоским. Бёдра, которые не хотели сужаться.
Пальцы дрожали – от голода, от злости, от бессилия. Она едва не уронила тушь, чудом поймав её у самого края раковины.
Может, съесть половинку яблока?
Завтра взвешивание.
Она глубоко вдохнула, глядя в зеркало.