Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 27)
– Кстати, я же забыл представиться! – вдруг ахнул он. – Меня зовут Ноктюрн, – само имя прозвучало как музыка. – Я композитор и музыкант. Пишу музыку для балов в этом дворце.
– Ноктюрн, – повторила Аля, пробуя имя на вкус. – Как музыкальное произведение?
– Да, – он улыбнулся. – Моя мать любит музыку. Особенно ноктюрны Шопена.
– Я попала в сказку? – спросила Аля вдруг.
– Может быть, – он задумался. – Но эта сказка… она самое реальное из всего, что происходило со мной.
Он бережно взял её за руку, и она не отстранилась.
– Кому принадлежит этот дворец? – Аля взглянула на огромное здание, от которого они уже отошли на приличное расстояние.
Дворец, освещённый сотнями огней, казался парящим над садом, словно гигантский корабль, пришвартованный к берегам земного мира.
– Моей матери, – Ноктюрн слегка смутился.
– Так ты… принц? – Аля посмотрела на него с удивлением.
– Нет, – он покачал головой. – Я просто композитор и музыкант. Просто Ноктюрн.
Он нежно сжал её руку в своей.
– Пойдём дальше? Здесь есть места гораздо красивее.
Они шли по извилистым тропинкам сада, держась за руки, словно делали это всю жизнь. Звуки бала постепенно стихали за их спинами, уступая место шелесту листвы и журчанию невидимых ручьёв.
– Расскажи о себе, – попросил Ноктюрн. – О настоящей себе. Откуда ты?
– Я из маленького городка, – ответила Аля. – Живу с родителями, учусь в школе. Ничего особенного.
– Не верю, – он покачал головой. – Ты особенная. Должна быть.
– Почему ты так решил?
– Потому что ты настоящая. Живая. Таких, как ты, здесь почти не бывает.
– А ты? – спросила она. – Ты настоящий?
На миг его лицо омрачилось.
– Иногда я сам не знаю, – признался он. – Иногда мне кажется, что я просто сон кого-то другого.
Они остановились на небольшой поляне, окружённой серебристыми деревьями. В центре там стоял изящный мраморный фонтан; в чаше плескалась вода, меняющая цвет – от лазурного до фиолетового, от рубинового до изумрудного.
Подняв голову, Аля замерла от восхищения. Над ними раскинулось звёздное небо, усыпанное огромными, яркими и невероятно близкими светилами. Они образовывали незнакомые созвездия и пульсировали, словно живые, будто дышали и нашептывали что-то на своём таинственном языке.
– Совсем другие, – прошептала Аля. – Как в сказке. Как будто они созданы для этого момента.
– Этот мир гораздо реальнее, чем ты думаешь, – мягко ответил Ноктюрн. – Может быть, даже реальнее, чем тот, откуда ты пришла.
Он стоял рядом, такой близкий и загадочный. Аля чувствовала тепло его ладони и видела мягкий блеск глаз в свете звёзд. Странная, необъяснимая связь между ними крепла с каждым мгновением, взглядом и словом.
За их спинами возвышался величественный дворец из серебристого камня и стекла. Его башни, казалось, касались звёзд, а контуры размывались, как акварель, и постоянно менялись, словно под влиянием невидимой силы. Из открытых окон и дверей доносились приглушённые звуки бала: музыка, смех, шелест платьев. Но здесь, в саду среди звёзд и волшебных деревьев, они были одни, как единственные живые существа в этом мистическом мире.
– Мне кажется, я знала тебя всегда, – прошептала Аля, не в силах оторвать взгляд от его лица.
– Возможно, так и есть, – ответил Ноктюрн.
Время будто застыло. Не осталось ни прошлого, ни будущего – лишь этот момент, эта поляна, эти звёзды и они вдвоём.
В этот особенный миг Аля ощутила себя абсолютно счастливой. Впервые за долгое время, а может, и впервые в жизни, она не задумывалась о своей внешности, комплексах, недостатках. Она просто была здесь, жила, дышала, чувствовала.
Неужели это и есть счастье? Вот такое – простое, чистое?
Волшебство момента окутывало её, как тёплое одеяло. Звёздный свет мягко мерцал, листва тихо шептала, а нежные прикосновения Ноктюрна создавали ощущение нереальности происходящего. В то же время это было самое реальное, что она когда-либо переживала.
Всё вокруг казалось сказочным. Самой настоящей, самой волшебной сказкой, куда она случайно попала. И ей хотелось, чтобы эта сказка не заканчивалась. Чтобы она могла бесконечно стоять под звёздами, рядом с удивительным юношей, в этом прекрасном теле.
Остаться навсегда красавицей с собственной картины, не возвращаться к серой реальности и жизни вечного изгоя.
– Пожалуйста, – мысленно взмолилась она, не зная, к кому обращается, – пусть это никогда не кончится.
Словно в ответ на её мольбу, мелодия из дворца вдруг исказилась, превратившись в назойливый, резкий и повторяющийся звук…
Дзинь-дзинь!
Аля с трудом разлепила веки. Звук будильника неприятно резанул слух. Рука машинально потянулась к телефону и нащупала кнопку отключения.
– Аля! Поднимайся! Ты опаздываешь в школу! – бодрый голос матери из кухни заставил её поморщиться.
Она откинула одеяло и с отвращением посмотрела на себя. Старая растянутая футболка едва прикрывала тело, живот выдавался складками, бёдра расползлись по кровати. Никакой изящности, никакой стройности.
– Аля, я кому сказала! – голос матери приближался, и Аля поспешно выбралась из постели.
Она поплелась в ванную, чувствуя тяжесть и неповоротливость своего тела. Сон… Перед дверью ванной она замерла, вспоминая ночное приключение. Дворец, бал, сад, звёзды. И он… Ноктюрн. Всё было ярко, отчётливо, реально. А теперь остались только воспоминания, тающие, как утренний туман.
Она торопливо умылась и почистила зубы, по привычке избегая зеркала. Натянула школьную форму – юбку, которая казалась ей слишком короткой для толстых ног, и очередную блузку, с трудом застёгивающуюся на груди.
– Наконец-то! – мама стояла на кухне, неодобрительно глядя на её помятый вид. – Ты хоть в зеркало смотрела? Причешись нормально!
Она молча взяла бутерброд, который мама приготовила на завтрак, и засунула его в рюкзак.
– Я не голодная, – соврала она, поймав вопросительный взгляд матери.
– Ах да, ты же на диете, – её снисходительная усмешка вызвала у Али молчаливое раздражение.
Выйдя из дома, она вдохнула холодный осенний воздух. Вокруг царила серость, мир казался тусклым и безжизненным по сравнению с волшебным садом из сна. Затянутое небо, почти облетевшие деревья и усыпанная пожухлыми листьями дорога.
Ни звёзд, ни призрачных яблок, ни волшебных фонтанов.
И никакого Ноктюрна.
К горлу подступили слёзы. Конечно, это был всего лишь сон. Проекция её фантазий, грёз, жалкой надежды, что она может быть красивой, желанной, любимой.
Реальность же здесь – серая, промозглая, безрадостная. Реальность, где она не прекрасная Александра, а просто Аля – толстая, неуклюжая девочка, которую никто не замечает. Она медленно побрела в сторону школы, ощущая тяжесть не только тела, но и души.
И всё же… где-то глубоко внутри теплилась крошечная искра. Воспоминание о чудесном сне, о том, каково это – быть красивой, о том, как смотрел на неё Ноктюрн.
Но почему-то она не могла в это поверить. Что-то внутри подсказывало ей – пережитое ночью было чем-то важным, настоящим.
И, может быть, ей стоило просто крепко заснуть вечером… И не забыть сделать запись в дневнике Агаты.
Глава 8. Тянись к звёздам даже во снах
Полина
Вспышки ослепляли, но Полина не отводила взгляд. Никогда не отводила. Свет рассыпался тысячей звёзд вокруг, пока она шла по подиуму так, словно родилась именно для этого момента – каждый шаг отточен до миллиметра, бёдра покачивались в гипнотическом ритме, плечи расправлены с идеальной осанкой, подбородок приподнят с аристократической грацией.
Вдох-выдох. Шаг-пауза. Вдох-выдох. Поворот. В её глазах застыло холодное безразличие, столь горячо любимое фотографами и редакторами глянцевых журналов.
Авангардное платье известного дизайнера облегало её фигуру – чёрно-белое, геометричное, с острыми линиями и дерзкими вырезами. Ткань едва держалась на хрупком теле, будто её создали для существа более эфемерного, нечеловеческого. Косточки, изящно выступающие на ключицах, тонкие запястья, словно вылепленные скульптором в момент вдохновения, длинные худые ноги, каждая из которых весила не больше детской руки – всё это воплощало собой идеал. Она стремилась к нему долго и мучительно.
На шее покоился единственный яркий акцент образа – шёлковый палантин цвета расплавленного золота, мастерски расшитый крошечными кристаллами, мерцающими при каждом движении, словно созвездия на ночном небе. По краю шарфа вилась фраза, вышитая мелкими серебряными буквами: