Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 108)
Он.
И Та, что держала в руках чёрное веретено, на котором висели их сны, их желания, их жизни.
Готовые оборваться.
Глава 22. Бледно-синее пламя
Рука Романа лежала в ладони Али, как последний якорь, последний мост между невыносимой пустотой и хотя бы призрачной надеждой. Она вдруг остро ощутила свой страх – давний, липкий, приросший к костям с детства. Страх быть уродливой, ненужной, потерянной среди отражений, которые годами смотрели на неё с холодным презрением. Но вот сейчас, когда Прядильщица Снов медленно входила в зал, она впервые не отступила, не спряталась за чужим силуэтом, а вцепилась в Романа намертво, боясь раствориться во мраке.
Агата скользила по мраморному полу почти беззвучно, не касаясь его. Её платье цвета полуночного неба колыхалось, как живое, сапфиры мерцали светом вплетенных в них вселенных. В её руке покоилось древнее чёрное веретено, выточенное из самой ночи. Казалось, оно перетекало и врастало в её пальцы, делая её частью необратимого механизма мироздания.
Агата улыбнулась – мистически, снисходительно, с тоскливой насмешкой, будто эта встреча уже была предопределена всеми треснувшими часами мира.
– Я ожидала вас увидеть. – Голос у Агаты был холодный, но мягкий. – С детьми порой бывает так… сложно.
Её пронзительный, гипнотизирующий взгляд остановился на Романе. В глазах Прядильщицы читалось странное чувство, похожее на привязанность, но не настоящую, а извращённую, подобно отражению в треснувшем зеркале. Роман посмотрел на Алю, и она ощутила, как его сила сочилась сквозь их сцепленные пальцы, грела, даже если сам он волновался не меньше её. Он сделал шаг вперёд; в каждом его движении – сдержанная злость, боль, желание быть услышанным.
– Ты не моя мать, Прядильщица Снов, – в его голосе появились непривычные металлические нотки. – Ты обманщица и убийца, которая может только манипулировать людьми, а моя настоящая мать погибла.
Его пальцы едва заметно дрогнули, хотя голос оставался ровным.
– Я продал её тебе, – в этих словах чувствовалась боль, которая, казалось, рвала его изнутри. – И это моя самая страшная вина.
Тени сгустились, в глазах Агаты мелькнуло что-то почти осязаемое – не боль, не злость, не человеческая обида, а нечто большее: древнее, безмолвное и безвозвратное. Её улыбка не меркла, но Аля вдруг ощутила: за этой любезностью клокотал потусторонний гнев, такой тихий и страшный, что она невольно вздрогнула от ощущения, будто по другую сторону стекла за ней наблюдало нечто иное, способное одним взглядом уничтожить.
– Ты сделал это ради нашей лучшей жизни, мой дорогой сновидец, – она медленно провела пальцем по древнему веретену, взвешивая чьи-то сны или судьбу. – И уже ничего не вернёшь назад, ибо таковы законы мироздания во всех Вселенных.
На секунду Але показалось, что внутри Романа что-то сломалось, рухнуло, разбилось вдребезги. Последняя надежда ускользнула, так и не разгоревшись пламенем.
Но вдруг он усмехнулся удивительно дерзко, почти вызывающе, и на его лице мелькнула ирония, скрывающая годы боли и растерянности.
– Не верну. Но я могу искупить свою вину.
Слово ударило её, словно молния. Символы надежды среди мрака кошмаров. Первый – любовь. А второй…
И вдруг она поняла. Поняла всё с ужасающей ясностью. Её сердце замерло, а потом забилось так отчаянно, что, казалось, вот-вот прорвет грудную клетку и вырвется наружу. Несколько минут назад он говорил правду.
Второй символ надежды – искупление. Она должна была познать не только его пламенную любовь, но и трагическую жертву, боль ради спасения её жизни. Искупление, которое он пытался, но не мог найти мучительные три года.
Внутри у неё всё рвалось на части, и даже ладонь, сжимавшая его руку, ослабела.
Теперь на его лице не оставалось ни капли страха, только решительная обречённость. Пальцы в её руке похолодели. Она чувствовала, как ему было тяжело дышать.
– Роман, нет! – крик вырвался прежде, чем она успела подумать. – Нет, пожалуйста, не надо!
Она вцепилась в его руку обеими ладонями, словно могла физически удержать от задуманного. Из её глаз вновь хлынули слёзы, размывая очертания его лица.
– Ты не должен… Не должен жертвовать собой…
Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, что-то шептало: это единственный путь. Его жертва – символ надежды, способный вытащить её из лап Прядильщицы. Заплатить за её свободу. За её жизнь.
Роман повернулся к ней. Его глаза – эти невозможные синие глаза, которые она впервые увидела на дурацкой школьной линейке в Зимнеградске – смотрели на неё с такой нежностью, что сердце сжалось от боли. Он коснулся её лица, стирая слёзы большим пальцем. Этот простой, обыденный жест вдруг показался ей самым важным, самым драгоценным в мире.
– Алечка… – его голос дрогнул, сломался на её имени. Он притянул её к себе, обнял так крепко, словно хотел навсегда слиться с ней. Она чувствовала его сердцебиение, его дыхание, запах дождя и книг, который всегда сопровождал его. – Я хочу, чтобы ты жила, – прошептал он ей в волосы. – Самую счастливую и самую настоящую жизнь. Прекрасная Аля Кострова. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо.
Он отстранился, взял её лицо в ладони и поцеловал её с хрустальной нежностью. Она ощутила на губах вкус мяты и мучительную горечь прощания.
– Ради этого, – голос его зазвучал тихо, но твёрдо, – я готов стереть себя из всех миров.
– А я? – всхлипнула она, пытаясь сквозь слёзы разглядеть его лицо, запомнить каждую черту. – Я останусь… с воспоминаниями о тебе?
Роман не ответил. Вместо этого он снова поцеловал её – в лоб, в щёки, в губы, прощаясь с каждой частью её самой. Его молчание было красноречивее любых слов.
– Помни, сын мой, что сейчас лишь я могу даровать тебе искупление…
Голос Агаты прорезал момент осколком льда. На её обычно непроницаемом лице появилось лёгкое замешательство. Она смотрела на них снисходительно, как взрослый на детей, играющих во что-то непонятное и глупое.
Роман резко обернулся к ней.
– Да, но не в твоём сне, – оборвал он её с почти безумной уверенностью. – Помни, что я сновидец.
Что-то промелькнуло в глазах Прядильщицы. Неужели тревога?
– Тот кошмар с огнём был не только моим… – продолжил Роман, делая шаг к ней, – он всегда повторялся, но ты никогда не позволяла мне умереть. Ты боялась убить меня в своём сне. Ты любила меня, да?
Ещё шаг. Аля почувствовала, как напряглось тело Агаты, словно у хищника перед прыжком, а её глаза непривычно расширились и наполнились смутной тоской. Она молчала, а Роман продолжал свою браваду:
– Но ничто не мешает мне вернуться туда и многое изменить… Одну маленькую частичку мироздания. И нашу сделку заодно.
Агата переменилась в лице. Её вечная улыбка дрогнула, исказилась. В обычно холодных, гипнотических глазах Аля уловила что-то ошеломляющее – должно быть, страх. Искренний, человеческий страх. Он мелькнул лишь на долю секунды, как трещина в идеальной маске, но она успела заметить его.
Аля вспомнила, как в заброшке Роман рассказывал, что Агата неспособна контролировать собственные сны. Она могла бы спасти его от смерти, вовремя придя на помощь, но его жертва – не просто смерть, а изменение судеб. Если не станет Романа, значит, не будет и прихода Агаты в реальный мир.
В зале зеркал стало еще тише, чем прежде. Воздух сгустился до предела, словно время замерло в ожидании неизбежного. Каждый удар сердца отдавался болезненной пульсацией в висках. Каждое зеркало казалось порталом между мирами, холодным, манящим и невероятно опасным.
– Ты слишком наивен, мой дорогой сновидец, – в её голосе скользнули нотки беспокойства, которые она пыталась скрыть за привычной снисходительностью. – И слишком мало знаешь о законах бытия и мироздания… Каждый сон – это отражение желаний и страхов спящего. Ты думаешь, что можешь изменить реальность, но изменишь лишь своё восприятие…
Она не успела договорить.
Роман резко бросился вперед. Одной рукой схватил Агату, отчего она не сдержала удивлённый вздох, а другую смело просунул сквозь зеркальную поверхность. Стекло поддалось, как вода, пропустило его пальцы в глубину иного мира. В отражении вспыхнул нестерпимый, ослепительный свет.
– Нет! – крик Агаты больше не казался властным или пугающим. Скорее он напоминал безысходный вопль матери, теряющей ребёнка. – Роман, остановись! Я запрещаю тебе! Ты не понимаешь, что делаешь! Ты погибнешь!
В её голосе зазвенело отчаяние. Она пыталась высвободиться, но Роман держал крепко. Аля увидела её по-настоящему – не древнее божество, не манипулятора, а женщину, которая когда-то мечтала о ребёнке. Которая привязалась к мальчику-сновидцу настолько, что видела кошмары о его потере. Которая сейчас теряла его по-настоящему.
Но было уже поздно. Зеркало полыхало изнутри. Сначала слабые языки пламени лизнули отражение Романа, затем охватили его фигуру целиком. Его поглощал огонь – не обычный, а потусторонний, сотканный из чистой боли и памяти. Огонь из общего кошмара Романа и Агаты.
– Нет! – крикнула Аля, бросаясь к зеркалу, но жар отбросил её назад.
Роман стоял в самом центре бушующего пламени. Огненные волны взмывали вокруг, пожирая его силуэт, но он не кричал, не пытался вырваться. Его глаза встретились с взглядом Али сквозь стекло и огонь – в них не было страха, только решимость и прощание.