Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 110)
На стенах висели картины. На первый взгляд – обычные портреты, пейзажи, натюрморты. Но стоило Але моргнуть – и фигуры на них оживали, двигались, меняли выражение лиц. Лицо молодой девушки на одном из портретов постепенно старело, покрывалось морщинами, а потом снова молодело. На другом – спокойное море вдруг вздымалось штормовыми волнами, чтобы через мгновение снова стать гладким, как стекло.
Они проходили мимо сотен дверей, разных форм и размеров. За некоторыми слышались голоса, смех, плач, шёпот. За другими – музыка или звуки природы. Третьи хранили абсолютную тишину.
Аля чувствовала, как каждая дверь зовёт её, притягивает, обещает что-то важное, необходимое именно ей, словно за каждой из них прятался кусочек её души, её желаний, её страхов.
Одна дверь – маленькая, детская, с нарисованными бабочками – манила особенно сильно. Аля замедлила шаг, почти остановилась.
– Не задерживайтесь, – Агата бросила на неё быстрый взгляд. – Здесь опасно останавливаться.
Её слова звучали обыденно, но что-то в интонации заставило Алю поёжиться. Она поспешила за ней, стараясь не смотреть на двери, не вслушиваться в их зов.
Наконец, Агата остановилась у неприметной двери из тёмного дерева. Коснулась её кончиками пальцев, и дверь бесшумно открылась.
Комната за дверью поразительно напоминала тот психологический кабинет, где произошла их первая встреча. Те же мягкие кресла, антикварный секретер в углу, приглушённый свет, даже запах – смесь старых книг, сандала и лаванды. Но здесь всё было пронизано нитями. Серебристые, золотые, синие, алые, изумрудные – они тянулись от пола до потолка, сплетались в сложные узоры, подрагивали от невидимого прикосновения. Они словно дышали, пульсировали в такт неслышной музыке. Некоторые нити соединялись с предметами в комнате, заставляя их светиться изнутри. Другие уходили сквозь стены, словно связывая это место с тысячами других реальностей. Даже воздух здесь был более плотным и насыщенным, словно в нём растворилось что-то невидимое, но жизненно важное. Каждый вдох наполнял её тело странной энергией, от которой покалывало кончики пальцев, а кожа на затылке покрывалась мурашками. Где-то в глубине комнаты заиграла музыка. Ноктюрны Шопена – те самые, что Аля слышала в кабинете Агаты перед своим первым погружением на Ткань Снов. Звуки рояля плыли в воздухе и словно материализовались в новые нити, вплетающиеся в общий узор.
– Присядьте, Александра, – голос Агаты снова прозвучал мелодично, почти гипнотически. Она указала на одно из кресел. – Вам нужно успокоиться.
Аля хотела отказаться, закричать, что она не будет ничего слушать, пока Агата не вернёт Романа. Но её тело действовало словно отдельно от сознания. Она опустилась в кресло, чувствуя, как оно обволакивает её, принимает в свои объятия обманчиво уютным теплом. Боль никуда не делась. Она пульсировала внутри, острая, раздирающая. Образ Романа, сгорающего в пламени внутри зеркала, стоял перед её глазами, не желая уходить. Она так явственно ощущала его последнее прикосновение, его запах, вкус его губ, что казалось, стоило протянуть руку, и он будет рядом. Но рядом осталась лишь пустота. И Агата, перебирающая жуткое веретено и нити своими длинными, тонкими пальцами.
– Зачем вы это делаете с людьми?.. – собственный голос прозвучал хрипло, слабо. Но в нём было столько боли, что нити вокруг задрожали, отзываясь на эмоцию.
Агата села напротив. В полумраке комнаты её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – бледное, идеальное, почти неживое. Только глаза выдавали что-то человеческое, слишком человеческое в этом сверхъестественном существе.
– Вы многого не понимаете, Александра, – она перебирала нити, словно играя на невидимом инструменте. От каждого движения ее пальцев появлялось лёгкое свечение или тихий перезвон хрустальных колокольчиков. – Я лишь позволяю идеальному «Я» стать реальным. Идеальную жизнь, исполнение желаний или избавление от страданий.
Она подняла одну из нитей – тонкую, синюю, дрожащую – и поднесла к глазам, пристально разглядывая, как учёный исследует редкий образец.
– Психика человека – многослойна, – продолжила она задумчиво. – Сознательное представляет лишь верхушку айсберга, а истинные желания, страхи, потребности скрыты глубоко в бессознательном. Моя задача – дать доступ к тому, что человек на самом деле желает, освободить его от оков случайной реальности, в которую он был брошен против своей воли.
В её словах сквозило что-то ужасающе логичное. Так, наверное, объясняет патологоанатом необходимость вскрытия тела для изучения внутренних органов – холодно, отстранённо, без учёта того, что это тело когда-то было человеком.
– Но вы же просто толкаете людей к смерти и самоубийству! – Аля резко выпрямилась в кресле. Гнев внезапно перекрыл боль, придавая ей силы. – Заставляете поверить, что смерть лучше жизни, а воображение лучше реальности!
Нити вокруг задрожали сильнее, некоторые засветились ярче. Музыка Шопена стала громче, неистовее. Агата не вздрогнула, не отшатнулась. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнул смутный интерес. Она грустно улыбнулась, поглаживая чёрное веретено между пальцев.
– Смерть и жизнь, реальность и воображение – эти разграничения созданы лишь человеческим разумом, пытающимся упорядочить хаос существования, – она говорила тихо, но каждое слово словно отпечатывалось в воздухе, оставляя после себя невидимый след. – Почему вы так уверены, что мир, в котором вы родились, более реален, чем мир ваших снов? Почему считаете, что жизнь в страдании лучше существования в гармонии с собой? Мы все – лишь истории, которые рассказываем сами себе. Некоторые истории причиняют боль, другие дарят счастье. Я просто предлагаю выбор.
Её слова задели что-то глубоко внутри Али. Сомнение. Неуверенность.
Что, если нет никакой объективной реальности, а есть только история, которую люди выбирают?
Но потом она вспомнила Романа. Его жертву. Его выбор.
– Вы не предлагаете выбор, – возразила Аля, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. – Вы провоцируете людей на смерть. Это зло!
Нить в руках Агаты натянулась, завибрировала, издав звук, похожий на струну виолончели.
– Зло и добро – тоже лишь конструкции человеческого разума, пытающегося упорядочить бесконечность вариантов, – она отпустила нить, и та устремилась вверх, сливаясь с другими в сложном танце. – То, что вы называете смертью, я называю испытанием. Жертвой на пути к исполнению всех желаний.
Она откинулась в кресле, и внезапно весь её облик изменился. Исчезла отстранённость, маска непроницаемости снова дала трещину. Прядильщица Снов выглядела почти… человечной.
– Я не всегда была такой, – её голос стал тише, в нём появились нотки, которых Аля раньше не слышала. Уязвимость? Ностальгия?
– Я всегда была божественным существом, прядильщицей снов, высшей сущностью. Обречённой наблюдать за людьми и творить реальность из их бессознательного.
Нити вокруг задвигались в новом ритме, создавая образы – смутные, расплывчатые, но узнаваемые. Люди. Истории. Эпохи.
– Я изучала психологию и философию задолго до того, как появились эти науки, – продолжала Агата, глядя куда-то сквозь Алю. – Но всегда была лишена человеческого. Я видела боль и радость, любовь и ненависть, триумф и отчаяние. И не раз задумывалась – почему люди должны страдать, если их можно легко лишить этих страданий? Всего лишь переместив в «другое место».
В её словах не осталось высокомерия, только глубокая задумчивость, словно она до сих пор искала ответ на этот вопрос.
– Со временем я стала задумываться о том, что сама хочу понять, что такое – быть человеком. Быть матерью, – последнее слово она произнесла почти благоговейно.
Её пальцы коснулись одной из нитей – золотистой, тёплой. Нить засветилась ярче, и в её свете Аля увидела образ – маленького мальчика, лежащего в постели. Бледного, измождённого ребёнка с огромными глазами, в которых застыло страдание и покорность судьбе.
– Ему было восемь, – тихо сказала Агата. – Он умирал от неизлечимой болезни. Медленно, мучительно. Его мать… она не могла этого вынести. Оставила его с равнодушной няней и уехала, спасаясь от собственной боли.
В её голосе не было осуждения, только констатация факта.
– Но мальчик был сновидцем. Он мечтал о волшебной стране, где нет боли и страданий. И я явилась к нему, – нить в её руках задрожала; образ мальчика улыбнулся, а его лицо озарилось надеждой. – В образе доброй феи, какой он меня представлял. И перенесла на Ткань Снов, избавив от страданий.
Она отпустила нить, и образ растаял в воздухе.
– После этого мне ещё больше захотелось понять, каково это – быть матерью, – она подняла глаза, и в них Аля увидела что-то человеческое, слишком человеческое. – Ощущать эту связь, эту бесконечную любовь и заботу.
Она провела пальцами по чёрному веретену, и нити в зале вновь чуть задрожали, словно разделяя её горечь.
Внезапно всё встало на свои места. Роман. Его история. Его вина, о которой он говорил.
– Роман… – прошептала Аля. – Он продал вам свою настоящую мать, да? Это правда?
Агата кивнула, и на её лице появилась смесь боли, нежности и чего-то ещё, более глубокого и тёмного.
– В обмен на мой приход в реальный мир в качестве его матери, – она говорила почти шёпотом, словно признаваясь в чём-то сокровенном. – Его настоящая мать… она была не плохим человеком. Скорее сломленным. Потерянным. Раздавленным жизнью.