Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 104)
Руки дрожали, не слушались. Пальцы утопали в грязи, холодной, вязкой, как болотная трясина.
– Я не могу сдаться…
Но куда идти?
Как выбраться?
Мир начал вращаться, расплываться по краям, как старая плёнка, которую зажевали в проекторе.
Звуки становились глуше, будто доносились сквозь толщу воды.
– Роман… Помоги!
Но тьма уже накрывала её чёрным одеялом, затягивалп в небытие, в то место, где боль наконец прекратится.
***
Аля распахнула глаза – и увидела себя.
Бесконечное множество собственных отражений в зеркалах злосчастного зала, где даже стены дышали её страхами, а потолок растворялся в чёрной бездне. Здесь она впервые увидела свой оживший идеальный образ. Здесь заключила страшную сделку и продала свою жизнь и личность за красивую обёртку.
Она поднялась с пола, ощупывая спину дрожащими пальцами.
Раны не было.
Ни крови, ни боли – осталось только фантомное жжение, будто призрачная игла всё ещё торчала в позвоночнике.
И тогда она заметила.
В зеркалах отражалась не идеальная Александра – не высокая, стройная девушка с огненными волосами и скульптурными чертами.
Там стояла настоящая Аля.
Полная. Неуклюжая. С блёклыми прядями волос, одутловатым лицом и высыпаниями. В мешковатой футболке, скрывающей ненавистные складки на животе, и джинсах, которые впивались в бёдра, оставляя красные полосы.
Сутулые плечи. Потухший взгляд. Дрожащие губы.
– Уродина…
Слово ножом резануло по сознанию, отчего Аля даже почувствовала почти физическую боль. Но это было не просто отражение.
За стеклом шевелился целый мир – её прошлая жизнь, размытая, будто сквозь запотевшее окно.
Аля видела квартиру в Зимнеградске – ту самую, с желтеющими от времени обоями и залитыми дождём окнами. Ту самую квартиру, которую мать украшала яркими вещами и безделушками, чтобы она выглядела «веселее».
Мать.
Её токсичный позитив витал в воздухе густым сиропом, липким и приторным. Она не смотрела на дочь – скользила взглядом, будто Аля была неудачным проектом, который стыдно показывать клиентам.
– Кушай, дорогая, – говорила она, пододвигая тарелку с булочками, от которых тошнило уже при одном виде.
Забота?
Нет.
Это был укол. Напоминание:
Школа.
Сначала московская, потом зимнеградская – но ничего не менялось.
Коридоры, забитые подростками, среди которых Аля была невидимкой и объектом насмешек.
– Эй, психичка, чего пялишься? – шипели в спину, а она сжималась, будто пыталась исчезнуть, раствориться в стене.
Аля увидела московского физрука, презрительно кривившего губы, когда она пыталась подтянуться на турнике:
– Ну что, Кострова, так и будешь висеть, как мешок с картошкой?
Увидела себя в ванной, с ненавистью разглядывающую свое тело в зеркале и щипающую кожу до синяков. Складки на животе, целлюлит на бедрах, красные полосы растяжек.
Увидела весы. Цифры на них плясали, но всегда оставались слишком большими, несмотря на диеты и изнуряющие тренировки.
Увидела бабушку в гробу. Не по-настоящему – она не была на похоронах, мать не взяла её. Но картинка, созданная воображением, вышла настолько яркой, что казалась реальней самой реальности. Восковое лицо, скрещенные на груди руки, запах цветов, скрывающий формалин.
Эти образы были не просто воспоминаниями. Они исказились, усилились, превратились в квинтэссенцию боли и унижения, словно кто-то выделил самые болезненные моменты её жизни и теперь проигрывал их на повторе, заставляя переживать снова и снова.
Зеркала показывали не просто её настоящую внешность, а самую уродливую версию. Все недостатки преувеличили, все пропорции исказили. В отражении она видела не просто полную девушку, а монстра – бесформенную массу плоти с маленькими поросячьими глазками, тонкими губами и обвисшими щеками.
– Видишь? – шептали зеркала. – Вот кто ты на самом деле. Жалкая, никому не нужная уродина. Ты правильно поступила, согласившись на сделку. Здесь твой дом. Здесь ты можешь быть красивой.
Аля задрожала.
Ее охватил не просто страх, а физическое отторжение, волна тошноты, поднимающаяся из самого дна сознания. Даже монстры, война и чужая боль не пугали её так, как сейчас.
Как это зеркало.
Оно показывало не просто отражение, а всю её ничтожность, собранную в одном уродливом образе.
Во рту пересохло. На языке горчил привкус желчи, как после ночной истерики, когда рыдания выворачивали её наизнанку. В ушах звучал шум крови, глухой, навязчивый, будто кто-то стучал по барабанным перепонкам изнутри.
Запах в зале изменился. Стал таким, как в её собственной комнате – дешёвый фастфуд, яблочный шампунь и солёные следы на наволочке. Запах одиночества. Запах стыда.
Из глубины зеркала, из самого горла её искажённого отражения, начали выползать пауки.
Сначала маленькие, чёрные, юркие. Потом – крупные, мохнатые, с блестящими красными глазами и капающими ядом жвалами.
Они лезли наружу десятками, сотнями, тысячами, заполняли отражение, копошились, взбирались друг на друга, сливались в живую, пульсирующую массу.
И из этого месива начали формироваться руки.
Длинные. Тонкие. Бледные, с синими венами и острыми ногтями, похожими на лезвия.
Они тянулись к Але, словно пытались вытащить её из этого ада – но она не могла пошевелиться.
Это была не просто картина, а она сама.
Её тёмная сторона, её страхи, её ненависть к себе – всё, что она так тщательно прятала, теперь вырвалось наружу.
Паника накрыла Алю с головой. Она кричала, но звук застрял в горле. Ноги приросли к полу, она не могла сдвинуться с места.
Она бросилась в сторону, с трудом отрывая себя от завораживающего ужаса зеркала. К двери, к выходу, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Зеркальная дверь, отражающая её искажённый силуэт, приближалась слишком медленно.
Наконец, вот она, ручка под пальцами, холодная, металлическая. Аля дёрнула, распахнула, сделала шаг… Нога соскользнула, тело потеряло равновесие. Она полетела вперед, в пустоту, в новый кошмар…
Но вот сильные руки подхватили её, прижали к груди. Такой знакомый запах – дождливое утро с лёгкими древесными нотками.
– Ничего не бойся, милая Александра, я здесь, – высокопарно, с легкой театральностью произнёс знакомый голос.