Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 102)
Аля попятилась от двери, прижимая руки к груди. В горле пересыхало, к глазам подступали слезы – не столько от страха, сколько от осознания своего одиночества в этом кошмаре. Если бы Ноктюрн был здесь сейчас, если бы держал за руку, все вышло бы иначе. С ним она всегда чувствовала себя в безопасности.
Скрежет внезапно прекратился. Снова наступила тишина, еще более жуткая, чем прежде.
Секунды ползли как часы.
А затем – крик. Душераздирающий, нечеловеческий вопль боли и ужаса разрушил безмолвие. Кто-то – или что-то – страдало там, за дверью, страдало невыносимо. В этом крике было столько боли, столько отчаяния, что на секунду Аля забыла о своем страхе, охваченная состраданием к неизвестному.
Аля зажала уши, но крик проникал через пальцы, через кожу, прямо в мозг. Он длился, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше минуты. В этом звуке она слышала эхо собственных прошлых страданий: отчаяние маленького ребенка после смерти бабушки, боль от предательства друзей в школе, унижение от насмешек над её весом, муки от неразделенной любви. Все эти чувства словно слились в едином вопле и усилились до невыносимости.
Потом крик оборвался. Аля на секунду подумала, что оглохла; плотная, осязаемая тишина болезненно сдавила барабанные перепонки.
Но вот снова заиграла музыкальная шкатулка. Та же детская колыбельная теперь казалась насмешкой, зловещим напоминанием о цене за красоту. Ноты, когда-то дарившие утешение, теперь звучали как издевательство, как садистская пытка. Аля вспомнила, как мама включала эту мелодию, укладывая её спать. Как она засыпала, чувствуя себя любимой и защищенной. Теперь эти воспоминания принадлежали другой жизни, другому человеку – который скоро исчезнет во всех мирах и вселенных, как будто и не рождался.
Монстры нашли свою жертву. Кого-то другого, менее удачливого, чем она. И теперь праздновали победу под звуки шкатулки. Аля представила, что они делают с несчастным – рвут на части? Пожирают? Трансформируют в одного из них? Чувство вины наполнило сердце – возможно, она могла спасти этого человека, если бы не убегала, думая только о себе.
Но она знала – они не ушли. Они ждали, караулили, готовые броситься в ту секунду, когда она выйдет за дверь. А может, и не ждали – может, просто разрывали на части бедную жертву. Аля чувствовала их жажду её плоти и души. Они были терпеливы и не спешили, ибо знали, что рано или поздно ей придется выйти.
Аля обвела взглядом комнату. Она оставалась всё той же – музыкальная шкатулка на столике, странное растение, похожее на орхидею, кукла в углу, тяжелые шторы на окнах, бархатный диван и псише. Но каждый из этих предметов таил в себе скрытую угрозу. Кукла следила за ней стеклянными глазами, шторы и лепестки растения колыхались без ветра, диван напоминал открытый гроб, а зеркало… об этом Але даже не хотелось думать.
Внутри появилось ощущение, что она должна идти дальше. Глубже. В самую суть этого кошмара. Что убегать бессмысленно – монстры найдут её везде, куда бы она ни бежала. Единственный выход – это погрузиться еще глубже, найти источник кошмара и уничтожить его. Похожее чувство Аля испытывала в детстве, когда знала, что в шкафу что-то есть, и единственный способ избавиться от страха – это открыть дверцу и посмотреть.
Музыкальная шкатулка играла всё тише и медленнее. Её мелодия обволакивала сознание, убаюкивала, затягивала в трясину. С каждой нотой веки тяжелели, а мысли путались. Аля понимала, что это ловушка, но не могла сопротивляться. Какая-то часть её хотела поддаться, хотела узнать, что ждет на самом дне кошмара. И найти символы надежды, которых не оказалось на этом проклятом балу. Хотя бы один.
Аля подошла к дивану, легла и закрыла глаза, ощущая, как бархат приятно холодит разгоряченную кожу. Шкатулка продолжала играть колыбельную из её детства, песню её матери.
– Мама, помоги мне сейчас, – прошептала Аля, но знала, что мать не услышит.
Сознание поплыло, погружаясь в еще более глубокий сон внутри сна. Появилось ощущение падения – словно почва ушла из-под ног, и она полетела в бесконечный мрак.
Тьма сгустилась, обволокла, поглотила. И Аля позволила ей это. Позволила себе упасть еще глубже, туда, где, возможно, таились ответы на все вопросы и символы надежды. Или гибель.
Глава 21. Символы надежды
Аля открыла глаза.
Не в комнате с диваном и псише. Не во дворце с зеркальными потолками и бесконечными отражениями. Перед ней раскинулась обыденная русская деревня – покосившиеся избы с резными наличниками, пыльная дорога, колодец с журавлём. Подсолнухи в палисадниках, будто вырванные из детской книжки, выглядели слишком ярко, слишком правильно.
Но Аля никогда не жила в деревне.
Москва, Зимнеградск – серые подъезды, вечно спешащие родители, потрёпанные обои в цветочек. Откуда эти воспоминания? Чужие? Её собственные, но забытые?
Жители сновали по своим делам, словно заведённые куклы.
Женщина развешивала бельё плавными, механичными движениями, будто её конечности крепились на невидимых шарнирах. Её пальцы – длинные, тонкие, шесть на каждой руке – цепко перебирали ткань, испещрённую кровавыми пятнами.
– Как красиво, – прошептала Аля, но ее голос прозвучал неестественно, чуждо. В нем не осталось даже уже привычной мелодичности идеального образа – только бесплотная, безэмоциональная пустота.
Мужчина у забора вбивал гвозди. Не молотком, нет – голым кулаком.
Удар. Треск кости. Удар. Хруст.
Он улыбнулся.
Дети вокруг бегали на четвереньках, как животные; их спины выгибались неестественно, словно под кожей скрывались дополнительные суставы. Их смех – не детский, а слишком высокий, пронзительный, почти истеричный – резал тишину невидимыми лезвиями.
– Играй с нами! – кричали они хором, но в их голосах не было веселья. Только глумливая радость – они явно уже знали, чем закончится эта игра.
Аля почувствовала, как воздух густеет, наполняясь сладковатым запахом гнили – как в подъезде бабушкиного дома, где когда-то нашли мертвого кота. Тяжёлым. Удушающим. Каждый вдох обжигал лёгкие испарениями от разлагающейся плоти.
– Это не может быть реальным… – прошептала она, но слова безмолвно повисли в пустоте.
Аля замерла – лепестки подсолнухов, будто выкрашенные кровью, повернулись к ней, а не к солнцу. Вместо чёрных сердцевин у них оказались не семечки, а крошечные глаза, которые моргали в такт её дыханию.
– Они ждут тебя, – прошептал знакомый бесплотный женский голос.
Она резко обернулась. Никого.
Но голос не исчез – он стелился по земле, обвивал ноги, проникал под кожу:
– Ты должна быть с нами.
Небо над деревней было неестественно красным, словно раскаленный металл. По нему плыли облака в форме испуганных лиц, застывших в вечном беззвучном крике.
– Мы все здесь, – не унимался голос, и Аля почувствовала, как страх сжал её грудь.
Земля под ногами пульсировала, словно она шагала по живой, дышащей плоти. Каждый шаг отзывался глухим стоном.
– Найди нас, – прошептало нечто, и Аля поняла, что это не просто деревня, а очередное место, где страх и боль становились реальностью. Очередной уровень кошмаров.
Паника волной нарастала внутри. Следовало найти кого-то нормального, кого-то, кто объяснил бы, что происходит.
У ближайшего дома она увидела пожилого мужчину. Он копался в огороде, собирал картошку – вроде бы обычный дедушка в выцветшей рубахе и соломенной шляпе. Казался нормальным. Человечным.
– Извините, – голос Али прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. – Можете сказать, что это за деревня?
Мужчина замер. Медленно, слишком медленно выпрямился. Повернулся.
Под соломенной шляпой оказалось обычное морщинистое лицо, обветренная кожа, седая щетина. Но вместо глаз зияли пустые глазницы. Не просто слепые, а именно пустые, впавшие, словно кто-то выскоблил глазные яблоки ложкой.
– Добро пожаловать домой, девочка, – в беззубом рту копошилось что-то белое, извивающееся. – Мы ждали тебя.
Крик застрял у Али в горле. Она бросилась прочь, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого существа, от его ласкового, отеческого голоса и черных глаз.
Дома оживали – в окнах мелькали тени со слишком длинными руками, с перевёрнутыми наизнанку лицами. Колодец булькал чёрной жижей, пузыри лопались с мокрым чавканьем, выпуская облачка гнилостного газа.
– Этого не может быть, – прошептала Аля, но паника уже охватила её.
Собака, лежавшая у крыльца одного из домов, подняла голову, показывая человеческое лицо с пустыми глазницами, как у старика. Она улыбнулась человеческими зубами, слишком белыми и острыми.
– Играй с нами, – прошептала она, и Аля почувствовала, как страх охватывает её с головой.
Паника нарастала, превращаясь в настоящий ужас, перекрывавший дыхание.
Внезапно тишину разорвал рев авиационных двигателей.
Аля вскинула голову – над деревней, почти касаясь крыш, проносились военные самолёты. Старые, покорёженные временем, словно сошедшие с пожелтевших страниц учебников истории. Их грохот заполнил всё – он вдавливался в череп, заставляя зубы ныть.