Тори Телфер – Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры (страница 48)

Пока Мари волокли обратно в Париж, где ее ждал суд, она несколько раз пыталась покончить с собой, глотая булавки и битое стекло. Если в безмятежные дни ее любви с Сент-Круа о ней говорил весь город, теперь она стала еще более знаменитой. Начали распространяться слухи, будто женщина пыталась сесть на кол, засунув между ног острую палку. Вот что писал мадам де Севинье один из друзей: «Она палку засунула – угадайте куда! Не в глаз, не в рот, не в ухо и не в нос, и даже не в турецкой манере [анально]. Угадайте же куда!» Ла Бренвилье столько лет крутила роман у всех на виду, что теперь даже слухи о попытках самоубийства рисовали ее в гиперсексуализированном свете. Но дикое дитя распутного Парижа осталось в прошлом. Мари было сорок шесть лет, на ней было клеймо, и она совершенно выбилась из сил.

Когда маркизу арестовали, в комнате обнаружилась кипа бумаг – письменное признание. Как и возлюбленный, Мари отчаянно пыталась облегчить муки совести.

В этом письме она обвиняет себя в «аномальных и чудовищных преступлениях». Она убила отца, братьев, позволила ла Шозе погибнуть на колесе за ее преступления, пыталась отравить одного из детей, думала о самоубийстве, сожгла амбар, замышляла убийство сестры и пыталась отравить мужа. В какой-то степени она публично кается во всей своей грешной жизни. «Я обвиняю себя в том, что стала причиной скандала, – пишет она. – Я обвиняю себя в том, что не чествовала отца и не оказывала ему должного уважения».

Она признается, что родила от Сент-Круа двоих детей, а еще одного – от двоюродного брата, что лишилась девственности в возрасте семи лет с братом, что совершала инцест «трижды в неделю, а всего, возможно, триста раз».

Она также заявляет, что, отдавшись Сент-Круа, сама себя погубила.

Вот так, одним махом Мари пытается отвлечь нас от своих преступлений беспрецедентными заявлениями об инцесте. По крайней мере один историк предположил, что за ними скрывалась история о жестоком обращении в детстве. В то время эти заявления лишь укрепили репутацию ненасытной и похотливой женщины.

Однако, читая признание сегодня, мы сталкиваемся с портретом отчаявшейся, безутешной женщины, потонувшей в раскаянии и обстоятельно роющей себе могилу: от неуважения к отцу она переходит к его убийству, от убийства братьев к интимным отношениям с ними, от создания «скандала» к провоцированию пыток и смерти злосчастного мелкого преступника. В суде она все отрицала, заявив, что была не в своем уме, когда писала: в растрепанных чувствах, в лихорадке, совсем одна в чужой стране.

Поскольку Мари была женщиной, занимавшей в обществе высокое положение, суду нужны были веские доказательства, чтобы признать ее виновной, а компрометирующего «признания» оказалось недостаточно. Против нее дали показания множество свидетелей, и среди прочего многие говорили о ее одержимости ядами. Одна женщина заявила, что Мари как-то напилась на званом ужине и гордо хвасталась коробкой с ядами, хохоча: «Вот месть врагам; пусть эта коробка мала, но в ней скрыты настоящие сокровища!» Какой-то мужчина слышал, как Мари сказала Брианкуру (ох уж эта парижская машина сплетен!), что существуют «способы избавиться от неприятных ей людей». Однако показаний все равно недостаточно, чтобы вынести обвинение. А потом в суде появился человек, который знал о ее преступлениях все: сам Брианкур.

Бывший любовник Мари давал против нее показания в общей сложности восемнадцать часов. Он рассказал суду все: как вместе с Сент-Круа они убили ее отца и братьев, как она просила помочь с убийством сестры и невестки, как замышляла его убийство со спрятавшимся в шкафу Сент-Круа. Мари слушала с пугающей надменностью и твердила, что Брианкур – пьяница и лжец. Когда тот зарыдал: «Я ведь много раз вас предупреждал, мадам, о ваших выходках и о вашей жестокости, о том, что своими преступлениями вы себя погубите», Мари назвала его трусом. В зале суда все были глубоко поражены ее сверхъестественным, бездушным спокойствием, но показания Брианкура наконец позволили признать ее виновной.

Мари действительно представляла собой то еще зрелище: невозмутимая, хладнокровная, гордая. Она вновь и вновь все отрицала, хотя ее жизнь «безжалостно препарировали» прямо у нее на глазах.

Чудовищность преступлений вызвала у присутствующих бурю эмоций (в какой-то момент даже судьи плакали), но сама Мари сидела «с гордо поднятой головой, а голубые глаза сохраняли безжалостную ясность».

16 июля 1676 года судьи признали ее виновной и приговорили к пытке питьем в надежде, что она раскроет имена соучастников. После этого ее должны были обезглавить. В каком-то смысле приговор милосердный – могли бы сжечь заживо.

De Profundis

Мари назначили духовника. Священник-иезуит по имени Эдме Пиро был настолько же чувствительным и чутким, насколько Мари была гордой и хладнокровной. В сущности, он был столь нежным созданием, что, по его собственным словам, терял сознание при виде крови. Вид Мари, которая к тому времени очень исхудала и была совершенно обречена, сразу тронул его сердце.

Как и Брианкур до него, Пиро отчаянно хотел, чтобы Мари раскаялась. Удивительно, но Мари готова была это сделать. Проведя некоторое время за разговорами со священником, Мари заявила, что хочет дать суду полное признание. Там она во всеуслышанье наконец признала, что убила отца и братьев. Возможно, надеялась таким образом избежать пыток.

К сожалению, она не поведала суду ничего нового. Все надеялись, что убийца раскроет сообщников, какие-то мрачные тайны, важные имена.

По городу начала распространяться паранойя по поводу отравлений, и власти были в ужасе от неуловимости и коварства такого рода преступлений. Они опасались, что даже после смерти Мари ее яды продолжат убивать.

В конце концов, в письменном признании она упоминала, что продала флакон с ядом другой женщине, которая хотела убить мужа. Кто знал, где еще расцветет эта сеть женского зла?

И вот пытки начались. Мари раздели донага и уложили спиной на деревянную дыбу. Лодыжки привязали к полу, а руки – к стене позади. Палач начал заливать ей в горло воду. После каждой дозы она кашляла и задыхалась, а ей задавали вопросы.

«Господи! Вы меня убьете! – рыдала она. – А я ведь сказала правду». Ей в горло залили еще больше воды. «Вы меня убьете!» – снова взвыла она. Дыбу приподняли, ее тело растянулось еще больше: настала очередь необычного вопроса. «Господи, вы меня разорвете! – пронзительно кричала Мари. – Господи, помилуй! Господи, будь милосерден!» Лодыжки и запястья начали кровоточить, а вода продолжала поступать, но ла Бренвилье ни в чем больше не желала признаваться. Она хрипела, что не станет говорить ложь, «которая погубит ее душу».

После четырех с половиной часов пыток истязатели поняли: если у Мари и остались какие-то мрачные тайны, она унесет их в могилу.

Так что ей велели готовиться к смерти и отослали обратно к духовнику.

По-видимому, страшные и оскорбительные пытки пробудили частицу пламени в ее душе. Накануне вечером она была смиренна перед Пиро и полна раскаяния, а теперь была разгневана только что пережитым унижением и тем, что еще предстояло пережить. По пути на эшафот Мари ждал позор публичного покаяния, а затем, после смерти, ее прах развеют по ветру – немыслимый исход для горделивой маркизы. Пиро так старался вновь вызвать раскаяние, что разрыдался. Спустя час его увещеваний и слез Мари тоже заплакала.

Казнь скандальной ла Бренвилье стала весьма громким событием, и на ее бесславное шествие пришли посмотреть многие парижские аристократы. Подъехала крошечная замызганная повозка, которой предстояло доставить женщину на эшафот. На пути к повозке Мари прошла мимо кучки дворян, которые пробрались в тюрьму, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на одиозную маркизу. Им было любопытно, осталась ли она той самой девушкой, с которой они танцевали, играли в карты и пили ледяное шампанское. Теперь она была босиком, в грубой белой рубахе и с красноречиво висевшей на шее петлей.

Поездка через весь Париж, где на нее смотрело еще больше представителей аристократии, где все кричали, что она заслуживает смерти, была невероятно унизительным испытанием для женщины ее положения. Пиро, внимательно за ней наблюдавший, видел, как она буквально трясется от гнева и обиды. «Лицо у нее напряглось, брови сдвинулись, глаза сверкали, рот скривился, и весь вид ее говорил о крайней озлобленности». Слепок этого ужасного момента увековечен на портрете руки Шарля Лебрена и сегодня находится в Лувре. Это безжалостный, цикличный образ человеческой порочности – убийца, идущая на смерть.

Вся процессия двинулась к Нотр-Даму, где Мари пришлось выйти из повозки и совершить публичное покаяние. Она опустилась на колени, держа в руках зажженный факел, и провозгласила: «Я признаюсь в том, что из мести и злобы отравила отца и братьев, а также пыталась отравить сестру, чтобы завладеть их имуществом. И я прошу прощения у Господа, короля и своей страны». Позднее Пиро писал: «Некоторые говорят, будто она замялась перед тем, как произнести имя отца, но я ничего подобного не заметил».

На эшафоте палач сбрил Мари волосы и разорвал на ней рубаху, обнажая шею и плечи. Пиро пытался ее успокоить, нашептывая на ухо молитвы, а вокруг опускались и поднимались волны неистовствующего рева толпы. Палач закрыл маркизе глаза, и она стала послушно повторять слова молитвы вслед за Пиро, и тогда в воздухе сверкнул длинный меч. Мари замолчала.